Алишер Таксанов – Гоблин Марат и гамак вечности (страница 4)

Но гоблин не знал ничего о «Роллс-Ройсе», как и вообще об автомобилях. Он видел разъезжающий транспорт и считал это разновидностью человеческой магии, громоздкой и чрезмерно блестящей. В его понимании люди просто заколдовывали металлические коробки, заставляя их мчаться по камню без лошадей. Он был невежественен и не разбирался в научно-техническом прогрессе, зато прекрасно разбирался в том, что блеск часто означает ценность. А ценность, по его мнению, существовала лишь для того, чтобы её присвоить или хотя бы испортить.

– Так, так, – пробурчал Марат, обходя лимузин, как мясник обходит тушу, прикидывая, с какого бока удобнее начать. Он прищурился, увидев собственное отражение в безупречно гладкой золотисто-серебряной поверхности, и, не долго думая, высунул шершавый зелёный язык. Лизнул медленно, со знанием дела, будто пробовал на вкус монету. Металл отозвался холодом и лаковой горечью. Гоблин пожевал губами, поморщился и с презрением сплюнул на мостовую: в блеске не оказалось ни единой крупицы настоящего золота – только краска, ровная, плотная, наглая в своём притворстве. Слюна его, едкая и мутная, зашипела на лакированной поверхности, оставив тусклое пятно, будто машина внезапно покрылась болезнью.

– Обманка, – недовольно произнёс он, но интереса не потерял.

Он щёлкал пальцами по корпусу, наклонял голову, прислушиваясь к глухим и звонким откликам металла, словно надеялся услышать внутри стук спрятанных сокровищ. Потом провёл по двери ногтями – длинными, кривыми, жёсткими, как орлиные когти. На безупречном лаке тут же появились уродливые светлые полосы, пересекающие блеск, как шрамы на лице аристократа. Гоблин не знал, что такое «чужая собственность»; для него всякая вещь, попавшаяся под руку, была либо игрушкой, либо добычей, либо поводом для эксперимента.

Он дёрнул за ручку – и дверь неожиданно поддалась. Возможно, водитель и вправду отбежал ненадолго, оставив машину без присмотра, рассчитывая на порядочность горожан, или просто спешил в платный туалет, доверившись спокойствию площади. Хмыкнув, Марат проворно вскарабкался внутрь и уселся за руль, утонув в мягкости кресла.

Перед ним раскрылась приборная панель – целый алтарь человеческой техники. Круглые шкалы со стрелками, аккуратно размеченные цифрами; спидометр, обещающий невозможные скорости; тахометр, отсчитывающий обороты невидимого сердца машины; индикаторы топлива, температуры, давления; крошечные огоньки, готовые вспыхнуть зелёным, жёлтым или красным предупреждением. Между ними – экран, гладкий и чёрный, словно застывшее зеркало, в котором отражалась его искажённая физиономия. Всё это мерцало, светилось, манило, но для Марата было бессмысленным набором человеческих символов – таинственных знаков, которыми люди, по его убеждению, заклинали металл.

– Ерунда какая-то, – бормотал он, дёргая рычаги, нажимая кнопки, тыкая пальцами в панели и с силой продавливая педали. Он был уверен, что магия раскрывается через наглость.

Но сработала не магия – техника. Внутри машины мягко, уверенно ожил двигатель. Фары вспыхнули холодным светом. Глубокое «фррррр» прокатилось по корпусу, и тонкая вибрация прошла по рулю, сиденью, полу, передавшись прямо в позвоночник гоблина. Марат взвизгнул, глаза его округлились: ему показалось, что он оказался внутри огромного металлического дракона, который проснулся и собирается его переварить. В панике он вдавил ногу в педаль акселератора.

Лимузин рванул вперёд с неожиданной для своей массивности стремительностью. Каменная мостовая вздрогнула под колёсами. Первая же преграда – деревянная скамейка – разлетелась щепками, будто была сухой соломой. Огромный кувшин с цветами опрокинулся, разбился, и земля с корнями и лепестками разлетелась по площади. На гладком корпусе машины образовалась вмятина – едва заметная, но всё же нарушившая прежнее совершенство.

Гоблин, отброшенный вперёд, судорожно вцепился в руль, чтобы не впечататься лбом в ветровое стекло. Некоторое мгновение он не понимал, что происходит, только чувствовал движение, слышал рёв двигателя и видел, как площадь стремительно отступает назад. И вдруг до него дошло: дракон слушается его рук. Он управляет этой блестящей тварью. Ядовитая улыбка медленно расползлась по его лицу, обнажив неровные зубы; глаза заблестели восторгом, в котором смешались злоба и азарт первооткрывателя.

Тем временем лимузин помчался по дорогам и узким улочкам Инвойса. Люди в страхе разбегались, прижимаясь к стенам; женщины кричали, дети плакали. Куры, выскочившие из дворов, тревожно кудахтали и взлетали на заборы, собаки захлёбывались лаем, не понимая, на кого именно нападать – на блестящую махину или на сидящего внутри гоблина.

Бургомистр, вышедший на балкон ратуши, чтобы оглядеть город и вдохнуть утренний воздух, застыл, вцепившись в перила. Его круглое лицо побледнело, глаза выкатились так, будто собирались покинуть пределы глазниц, а рот открылся в немом протесте против происходящего. Он видел, как по его аккуратному, упорядоченному Инвойсу несётся чуждая стихия.

– Катастрофа! Безобразие! – выдавил он, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

Марат крутил баранку, не замечая, как за ним бежит водитель – высокий мужчина в строгом тёмном мундире с серебряными пуговицами, в фуражке с эмблемой, перекошенной от спешки. Его обычно безупречная выправка исчезла: он размахивал руками, кричал, задыхался, но продолжал преследование, будто надеялся силой воли остановить автомобиль.

Через несколько мгновений к погоне присоединились две полицейские машины. Их мигалки вспыхнули синим и красным, сирены завыли протяжно и отчаянно. Колёса взвизгнули на поворотах, офицеры с напряжёнными лицами переговаривались по рациям, пытаясь перекрыть улицы.

Но Марат уже вошёл во вкус. Лимузин, тяжёлый и длинный, сносил всё на своём пути. На одной из площадей он задел постамент с памятником какому-то заслуженному генералу – бронзовая фигура покачнулась и рухнула, подняв облако пыли. На клумбах колёса размазывали по мостовой яркие тюльпаны и лилии, превращая их в бесформенное месиво. Витрина кондитерской разлетелась осколками, когда машина, не вписавшись в поворот, пронеслась прямо сквозь стекло; пирожные и торты взлетели в воздух, осыпая капот кремом и бисквитной крошкой.

Он мчался по узким улочкам, едва не задевая стены домов, и каждый поворот сопровождался грохотом, треском, криками. Торговцы бросали тележки, старики прятались в подворотнях, дети разбегались, как вспугнутые воробьи. Лимузин ревел, фары метались по фасадам, отражаясь в окнах, и весь город, казалось, дрожал от этой безумной гонки.

А за рулём, вцепившись в баранку и хохоча пронзительным, режущим слух смехом, сидел гоблин Марат, впервые в жизни почувствовавший, что человеческая «магия» может служить ему не хуже собственной.

Конечно, так долго продолжаться не могло. На очередном повороте, где дорога сужалась и шла вдоль старого деревянного забора, Марат слишком резко дёрнул баранку. Тяжёлый «Роллс-Ройс» занесло, колёса визгнули, корпус с треском проломил доски, и лимузин, словно огромная блестящая рыба, перелетел через ограду и рухнул прямо в речку. Вода всплеснула мутным фонтаном, разметав в стороны раков и перепуганных рыб; серебристые спины мелькнули в мутной глубине, а тина поднялась со дна густым облаком. Мотор захлебнулся, издав жалобное бульканье, фары мигнули и погасли, оставив под водой тусклый, быстро гаснущий отблеск.

На мосту, взвизгнув тормозами, остановились полицейские машины. Дверцы распахнулись почти одновременно, и пятеро сотрудников правопорядка выскочили наружу с таким видом, будто собирались штурмовать вражескую крепость. Они потрясали дубинками и револьверами, выкрикивая угрозы, в которых тюрьма звучала лишь как прелюдия к куда более изощрённым неприятностям. Их сапоги грохотали по доскам моста, лица были перекошены праведным гневом и речной сыростью, уже витавшей в воздухе.

– В тюрьму посадим на сто лет! – вопил капитан, багровый, широкоплечий мужчина с густыми усами, закрученными кверху, словно два боевых крюка. Его мундир сидел безупречно, но сейчас пуговицы едва не отрывались от напряжённой груди, а фуражка съехала набок, придавая ему вид человека, которого только что оскорбили лично и публично.

– В наручники его и дубинкой по морде! – вторил помощник, худощавый, с острым носом и вечно прищуренными глазами, будто он заранее подозревал мир в преступных намерениях.

Остальные трое не отличались красноречием, но компенсировали это интонацией. Они обещали гоблину такую взбучку, что, по их словам, он навсегда забудет, как выглядит город Инвойс, а заодно и собственное имя. Один стучал дубинкой по ладони, другой проверял барабан револьвера, третий просто скалился, предвкушая поимку.

Тем временем виновник событий приуныл. Внутри кабины было тесно, темно и стремительно становилось мокро. Холодная речная вода заполняла салон, поднимаясь к коленям, к бёдрам, к животу. Машина погрузилась наполовину – речка была неглубокой, но для Марата этого хватало. Воду он не любил, как и все гоблины, леприконы и орки: она казалась им враждебной, лишённой твёрдости, к которой они привыкли, лишённой надёжной почвы под ногами. Он метался по кабине, скользя по кожаным сиденьям, дёргал ручки, толкал дверь плечом, но та не поддавалась – вода давила снаружи.