Алишер Таксанов – Гоблин Марат и гамак вечности (страница 5)

А тут, ругаясь и проклиная всё на свете, в речку полезли полицейские. Они фыркали и втягивали воздух сквозь зубы – вода была ледяной. Раки, потревоженные падением машины, цеплялись клешнями за их ботинки, стараясь пробить кожу и подошву, рыбы в панике тыкались им в животы и бёдра, отчего служители порядка вздрагивали и ругались ещё громче.

– Только попадись нам! – орал капитан, размахивая дубинкой и указывая ею прямо на силуэт гоблина за стеклом.

Марат понял, что всё серьёзно. Его обычная наглость растворилась вместе с остатками сухого пространства в салоне. Он щёлкнул пальцами, бормоча заклинание вполголоса, но от страха перепутал буквы, переставил звуки местами – и магия, всегда капризная, отозвалась неожиданным образом.

В следующее мгновение он исчез из тонущего лимузина и очутился в странной пустыне, которая на карте именовалась как Барханы мертвеца – жуткое место на отдалённой планете. Вокруг тянулись бесконечные волны песка, серо-жёлтого, будто выжженного чужим солнцем. Небо было бледным, почти безжизненным, воздух дрожал от зноя. Между барханами торчали обломки древних сооружений – полуразрушенные колонны, покосившиеся саркофаги, обнажённые ветром кости неизвестных существ. В песке шевелились тени: огромные тарантулы с чёрными блестящими телами и мохнатыми лапами выползали из нор, а из-под дюн временами показывались иссохшие фигуры мумий, медленно бредущих в поисках хоть какой-то цели. Тишина там была такой плотной, что звенела в ушах.

Как он возвращался домой – отдельная история, полная ужасов, случайных союзов, предательств и весьма болезненных столкновений с местной фауной. Достаточно сказать, что к концу пути Марат стал гораздо осторожнее с произношением заклинаний.

А вот «Роллс-Ройс» ремонту не подлежал. Его списали, признали утратой, достойной отдельной статьи в городском бюджете. Репортёры со смаком описывали безумную езду гоблина в королевском лимузине, соревнуясь в яркости заголовков и восклицательных знаков. Ведь на этом автомобиле ездил сам принц Эдуард Смоккинг Второй – высокий, статный мужчина с безупречной осанкой, холодным аристократическим профилем и тщательно подстриженной бородкой. Он предпочитал тёмные фраки, белоснежные перчатки и смотрел на мир так, будто тот был создан для его удобства.

Теперь же его роскошный автомобиль превратили в подобие подводной лодки, наполненной илом и речной живностью. Кожаный салон пропитался водой, панели покрылись мутными разводами, драгоценная отделка потускнела, электроника вышла из строя, а безупречный кузов украшали вмятины, царапины и следы цветочного крема из кондитерской. Принц был вне себя. Он не просто выражал недовольство – он кипел.

Озлобленные полицейские, не сумевшие схватить гоблина, арестовали водителя, обвинив его в том, что он оставил автомобиль незапертым. Все городские убытки – сломанные скамейки, уничтоженные клумбы, разбитые витрины, поваленный памятник – списали на принца, ведь беспорядки творились на его лимузине. Эдуард Смоккинг Второй не просто ругался; он, сверкая глазами, обещал поймать гоблина Марата и повесить за уши на самой высокой башне Инвойса.

Но найти гоблина к тому моменту было невозможно. Он носился по Барханам мертвеца, спасаясь от пустынных тарантулов и медлительных, но настойчивых мумий, проваливаясь в раскалённый песок и проклиная тот день, когда впервые сел за баранку «Роллс-Ройса».

(4 марта 2026 года, Винтертур)

Как гоблин Марат посетил картинную галлерею

Гоблина Марата никогда не интересовало искусство. Его, если быть точным, кроме золота вообще ничего на свете не интересовало. Золото – звонкое, тяжёлое, жёлтое, пахнущее властью и жадностью. Ну, может, ещё пожрать. И пожрать не что-нибудь приличное, полезное и одобренное диетологами, а наоборот – гадкое, едкое, вызывающее у нормального существа содрогание. Он мог с аппетитом умять жирную жабу, тушённую в густом соусе из толчёных скорпионов и прелого камыша; мог с хрустом перегрызть крысе хребет и потом испечь её прямо в золе, не удосужившись ощипать; а иногда, если был особенно голоден и ленив, сжирал добычу сырой – с шерстью, с писком, с хлюпающей внутренностью, которая приятно растекалась по его клыкам. После таких трапез он довольно облизывался, и от него начинало пахнуть ещё хуже, чем обычно.

И тем удивительнее было то, что Марат вдруг оказался в картинной галерее, открывшейся неделю назад в городе. Если честно, он попал туда вовсе не целенаправленно, а совершенно случайно. Прогуливаясь по улицам Инвойса и размышляя, какую бы пакость учинить на этот раз – подменить ли вывески на лавках, заколдовать ли водосток, чтобы из него текла липкая слизь, – он наткнулся на широко распахнутые двери и аккуратную табличку: «Картинная галерея. Высокое искусство. Вход свободный».

Слова «галерея» и «искусство» показались ему подозрительными. Они звучали так, будто их произносили с придыханием и закатыванием глаз, словно это были не обычные слова, а замысловатое заклинание. «Га-ле-ре-я… ис-кус-ство…» – беззвучно шевелил он губами, прикидывая, не скрывается ли за ними ловушка или магическая формула. Но двери были открыты, изнутри доносился тихий гул голосов, а главное – вход разрешался бесплатно. А бесплатно Марат любил больше всего на свете, иногда даже больше, чем золото.

Он осторожно шагнул внутрь.

Зал оказался просторным, светлым, с высокими потолками и мягким рассеянным светом, льющимся из скрытых ламп. Стены были увешаны картинами в тяжёлых золочёных рамах. Люди медленно передвигались от одной работы к другой, склоняли головы, складывали руки за спиной и с умным видом всматривались в мазки.

Здесь можно было увидеть полотна Рубенса, Айвазовского, Репина. Рядом висели работы Леонардо да Винчи, Рембрандта, Веласкеса, Ван Гога, Клода Моне, Гойи, Караваджо, а также мастеров Востока – Хокусая с его волнами, китайского живописца Ци Байши с тонкими изображениями креветок и бамбука, персидские миниатюры, полные изящных деталей и золота.

Посетители тихо ахали, переглядывались, шептали что-то о свете, композиции и внутреннем напряжении цвета. В центре зала стояла экскурсовод – солидная женщина лет пятидесяти с аккуратно уложенными седыми волосами, в строгом тёмном костюме и с тонкими очками на цепочке. Её голос был поставлен, спокоен и наполнен уважением к предмету. Она держалась с достоинством, как жрица в храме прекрасного.

– Перед вами картина «Сикстинская мадонна», – произнесла она, указывая на полотно. – Автор – Рафаэль Санти, великий мастер Высокого Возрождения. Картина была написана в начале XVI века для монастыря Святого Сикста. Обратите внимание на мягкость линий, на небесный фон из облаков, в которых угадываются лики ангелов. Мадонна с младенцем словно выходит к зрителю, ступая по облакам. Внизу – святая Варвара и папа Сикст Второй. А два ангелочка, задумчиво опирающиеся на край, стали одним из самых узнаваемых образов в истории искусства…

Марат долго рассматривал картину. Он щурился, наклонял голову, подходил ближе, отходил назад, даже принюхался, будто надеялся уловить запах золота под краской. Ничего, кроме холста и масла, он не почувствовал.

– Какая ерунда! – фыркнул он наконец.

В зале стало тихо. Люди обернулись почти одновременно, и на их лицах отразилось одно и то же выражение – смесь раздражения и тревоги. Никто не хотел общаться с гоблином. Его знали. Его запах уже начал медленно распространяться по помещению, разрушая атмосферу возвышенности.

Экскурсовод солидно закашляла в кулак, стараясь сохранить самообладание. Скандал в её планы не входил.

– Что вам не понравилось, господин гоблин? – поинтересовалась она с подчеркнутой вежливостью.

– Всё! – хмыкнул Марат, шевеля длинными зелёными ушами. – Просто размазанная краска по холсту. Кто-то взял кисточку, поводил туда-сюда – и готово. И на это нам, людям и гоблинам, тратить время?

В зале раздались возмущённые вздохи.

– Это искусство! Наш культурный код! – воскликнула экскурсовод, и в её голосе впервые прозвучала искра подлинного чувства. – Это то, что делает нас больше, чем просто существами, озабоченными едой и золотом. Это память поколений, мысль, воплощённая в цвете и форме!

Марат презрительно скривился, но в глубине его маленьких глаз мелькнуло нечто похожее на растерянность – словно он впервые столкнулся с чем-то, что нельзя было ни укусить, ни украсть, ни обратить в золото.

Однако гоблин не хотел сдаваться и потому, скрестив руки на груди и покачиваясь с пятки на носок, спросил с вызывающей ленцой:

– И что это ваш Рафаэль Санти хотел этим сказать? Что какая-то баба сидит с ребёнком, перед ней склонился старикан, а вокруг летают придурки с крыльями?

– Какое кощунство! Какое невежество! Какая наглость! – заохали посетительницы, прижимая к груди сумочки и веера. Мужчины побагровели от гнева, челюсти у них напряглись, кулаки сжались, и лишь уважение к месту удерживало их от того, чтобы немедленно вытолкать Марата на улицу. Экскурсовод побледнела, словно сама стала частью полотна, и произнесла, стараясь сохранить достоинство:

– Господин гоблин… там идёт серьёзный разговор. Папа Сикст Второй склонился перед Мадонной и говорит ей…

– А что именно говорит? – лениво перебил Марат, ковыряя когтем в зубе.