Алишер Таксанов – Гоблин Марат и гамак вечности (страница 6)

Женщина запнулась. Она знала о символике, о богословских смыслах, о композиции и эпохе, но сформулировать конкретную фразу, которую папа якобы произносит, оказалось неожиданно трудно. В её глазах блеснула растерянность.

Марат мгновенно уловил это. Он захохотал – тонко, противно, с подвыванием.

– Ладно, я сам спрошу!

– Как? – не поняла экскурсовод.

Гоблин не стал ничего объяснять. Он щёлкнул пальцами.

И все присутствующие увидели невозможное: его зелёное тело, словно втянутое невидимой воронкой, вытянулось, стало плоским, затем мягко проскользнуло сквозь поверхность холста. Марат буквально вошёл в картину, и теперь его фигура стояла между Мадонной с младенцем и папой Сикстом Вторым.

Внутри полотна всё ожило.

Облака заколыхались, словно под порывом ветра. Мадонна отшатнулась, прижав к себе младенца. Тот испуганно заплакал, и его крошечные пальцы вцепились в складки материнской одежды. Папа Сикст вздрогнул, вскочил на ноги и поспешно перекрестился, его лицо побледнело.

Над Маратом с гневным шелестом закружили ангелы. Их крылья трепетали, как у рассерженных пчёл, и воздух вокруг наполнился напряжённым гулом.

– Вы кто такой? – спросил папа Сикст, стараясь придать голосу твёрдость.

Марат сплюнул ему под ноги – плевок зашипел на мраморной поверхности облака.

– Я – Марат! Слыхали?

– Это демон! Это Сатана! – запричитал священнослужитель. – Изыди!

Мадонна гневно сверкнула глазами. В её взгляде не было паники – только холодное, строгое осуждение.

– Что делает это нечестивое существо в картине? В моей картине?

– Хочу узнать, о чём вы тут болтаете, – насмешливо ответил Марат. – А то в галерее все стоят, смотрят, вздыхают – и никто не понимает, о чём могут разговаривать старик и женщина с ребёнком. Алименты требуете? Или денег в качестве пособия? Или шантажируете этого дурака? – и он ткнул когтем в папу Сикста.

После этого, совершенно бесстыдно, гоблин схватил край зелёной занавеси, ниспадавшей сверху, и с громким, отвратительным звуком высморкался в неё. Слизь густо растянулась по ткани, оставив липкий след, совершенно неуместный среди возвышенной гармонии красок.

Тут вперёд выступила святая Варвара. Её лицо, прежде спокойное и мягкое, стало строгим. В её глазах вспыхнуло негодование.

– Ты не понимаешь, где находишься, – произнесла она твёрдо. – Здесь изображена тайна воплощения, смирение и жертва. Это не сцена для твоих насмешек.

– Тайна? – передразнил Марат. – Да это просто нарисованная болтовня!

– Болтовня? – тихо переспросила Мадонна. – Это разговор о судьбе мира. О страдании, которое предстоит моему Сыну. О вере и надежде.

– Красиво сказано, – хмыкнул гоблин. – Но звучит как пустые слова.

Ангелы, до сих пор кружившие над ним, вдруг резко снизились. По молчаливому знаку Мадонны они одновременно схватили Марата за длинные зелёные уши. Гоблин взвыл – впервые за всё время не от злобы, а от настоящей боли.

– Отпустите! – завопил он, дрыгая ногами.

– Искусство не для тех, кто приходит только разрушать, – спокойно произнесла Мадонна.

Ангелы взмыли вверх, подняв гоблина в воздух, затем развернулись и с силой вышвырнули его из картины.

В зале галереи раздался глухой хлопок. Марат вылетел из полотна, как пробка из бутылки, и рухнул на паркетный пол, прокатившись до самой стены. Посетители вскрикнули, экскурсовод прижала ладонь к груди.

Картина вновь стала неподвижной. Мадонна стояла спокойно, младенец больше не плакал, папа Сикст смиренно склонился, а ангелы задумчиво смотрели вниз, словно ничего и не произошло. Только зелёная занавесь в верхней части полотна казалась чуть более взволнованной, чем прежде.

И грязный след соплей на ткани остался – отвратительный, мутно-зелёный, нелепый мазок на величественной складке занавеси. Он нарушал гармонию, резал глаз, как фальшивая нота в стройном хоре, и казалось, что сама краска полотна брезгливо отстраняется от этого пятна.

Марат вскочил, потирая уши. Они горели и пульсировали, словно в них всё ещё вонзались ангельские пальцы.

– Дураки, – сказал он, отряхиваясь.

И было непонятно, к кому он обращается: к ангелам, папе Сиксту или к посетителям галереи. Возможно, ко всем сразу.

Никто ему не ответил. Люди молча отвернулись. Экскурсовод, побледневшая, но сохранившая внешнее достоинство, быстро собрала группу и повела её дальше, словно старалась увести слушателей от дурного сна. Они остановились у большой, почти во всю стену, картины «Ночной дозор».

Полотно поражало движением и светом. Из темноты выступала группа вооружённых людей – мушкетёров и горожан в чёрных камзолах с белыми воротниками. В центре, залитые золотистым светом, стояли капитан в чёрном с красной перевязью через грудь и его лейтенант в светлом костюме. Лица, жесты, развевающиеся знамена, блеск металла – всё словно находилось в движении. Свет вырывал фигуры из густой тени, создавая ощущение глубины и напряжённого ожидания.

– Это произведение мастера Рембрандта ван Рейна, – начала экскурсовод, голос её постепенно обретал прежнюю уверенность. – Картина написана в XVII веке и официально называется «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока». Основная композиция построена на контрасте света и тени. Рембрандт нарушил традицию статичного группового портрета: вместо спокойного позирования мы видим движение, момент выхода отряда на службу. Это не просто изображение людей, это драматургия света, объединяющего персонажей в едином действии.

Посетители внимательно всматривались в лица, в детали одежды, в загадочную девочку с курицей на поясе, сияющую золотым пятном в глубине сцены.

Марат стоял позади всех, слушал и морщился. Он не любил, когда ему что-то объясняли с таким важным видом. «Драматургия света», «композиция», «движение» – всё это звучало для него подозрительно.

– Проверим, – пробормотал он.

Он снова щёлкнул пальцами.

И в тот же миг оказался внутри картины.

Свет, густой и тёплый, ударил ему в глаза. Воздух пах порохом, кожей и влажной древесиной. Вокруг него были люди – высокие, крепкие, вооружённые мушкетами, шпагами, алебардами. Их сапоги стучали по каменной мостовой, знамя колыхалось над головами.

Марат оказался прямо посреди строя.

Рядом с ним щёлкнул курок. Несколько шпаг с металлическим свистом вылетели из ножен и тут же упёрлись в его грудь и горло. Мушкеты поднялись, направленные ему в лицо. Один из стрелков стиснул зубы, другой прищурился, оценивая расстояние.

Капитан дозора – высокий мужчина в чёрном, с алой перевязью и решительным лицом – шагнул вперёд. Его глаза сверкнули в золотистом свете.

– Ты кто такой? – закричал он, и голос его перекрыл гул шагов и звон металла.

Марат медленно оглядел острия шпаг, которые дрожали в нескольких сантиметрах от его живота, и нервно сглотнул.

Впервые за долгое время он почувствовал, что оказался не самым опасным существом в помещении.

– Я? Марат, гоблин! – заикаясь, произнёс он, чувствуя, как острия шпаг неприятно холодят кожу.

Стрелки переглянулись. В их взглядах читалось искреннее недоумение: ни о каких гоблинах они отродясь не слышали.

– Это шпион! – вдруг завопил барабанщик, щуплый юнец с раскрасневшимися щеками, прижимая к боку барабан. – Я узнал его! Он шпионил в пользу врагов Марии Медичи!

Имя прозвучало весомо и страшно. Этого оказалось достаточно.

– Арестовать его! – вскричал капитан.

Солдаты действовали быстро и слаженно. Две пары крепких рук схватили Марата за плечи, третья вывернула ему кисть, четвёртая сдёрнула с пояса кривой нож. Его уши дёрнули так, что он взвизгнул, а шпаги прижались к рёбрам.

– Нет, нет, идиоты! – орал Марат, дрыгая ногами. – Я не шпион! Я гоблин! Отпустите меня!

– В тюрьму его! – отрезал капитан. – А потом передадим его Святой инквизиции!

Слово «инквизиция» прозвучало как приговор. Стрелки одобрительно загудели.

– Да! Да! Наказать шпиона!

Поняв, что дело запахло палёным и что перспектива знакомства с инквизиторскими инструментами ему совсем не улыбается, Марат поспешно пробормотал заклинание. Он щёлкнул пальцами – на этот раз почти без ошибки.

В воздухе вспыхнула зеленоватая искра.

Капитан, барабанщик и ещё двое мушкетёров вдруг съёжились, их лица вытянулись, мундиры затрещали по швам. Кожа покрылась влажной слизью, руки втянулись в туловище, ноги укоротились и раздвинулись в стороны. Через мгновение на мостовой вместо вооружённых людей сидели четыре огромные, пупырчатые жабы в обрывках кружев и перевязей. Одна из них, ещё с красной капитанской лентой, обвисшей через скользкое тело, растерянно моргнула выпуклыми глазами.

– Ква-а-а! – огласило зал.

Жабы заквакали и в панике запрыгали по помещению, оставляя влажные следы на камнях. Барабанщик-жаба попытался ударить по барабану перепончатой лапой, но лишь жалобно хлюпнул.

– Колдовство! – заорал молодой лейтенант, побледнев. Он выхватил шпагу и бросился на Марата, намереваясь проткнуть его насквозь.

Но гоблин извернулся, как уж, и в последний момент снова щёлкнул пальцами.

Мир завертелся, краски растянулись в полосы – и он вылетел из картины, словно выброшенный ядром.