Алишер Таксанов – Гоблин Марат и гамак вечности (страница 3)

Однако Творец не слушал его.

– Этот Марат должен появиться спустя… хм… четыре миллиарда лет, на Земле. Когда сменятся эпохи, континенты, виды. Но как он попал в наше время? То есть в прошлое?

Ангелы лишь пожимали плечами.

Творец рявкнул:

– Ты, идиот, как попал сюда?

Марат обиделся.

– Почему я попал? Я ничего не делал! Я просто качался на своём гамаке, а тут вы мне на голову свалились!

– На гамаке? – с подозрением переспросил Творец.

И тут Он заметил его.

Потемневшее полотно, грубые канаты, странные узлы – всё это вдруг стало ясно. Творец протянул руку, и гамак сам сорвался с земли, послушно лег в Его ладонь. Он провёл по ткани пальцами – и выражение Его лица изменилось.

– Так это лоскут с Моего одеяния. Божественного одеяния! Кто посмел отрезать у Меня этот кусок? Признавайтесь!

Дрожа от страха, ангелы побросали мечи и закричали:

– О Великий! Не трогали мы Твоего божественного одеяния! Не можем мы прикоснуться к нему!

Даже Люцифер, выпрямившись, добавил:

– О Боже, я, конечно, мятежник, но не стал бы отрезать у Тебя что-то из одеяния.

Творец стал рассматривать Свою одежду и заметил небольшую дырку – аккуратную, но заметную. Края её были неровны, будто ткань зацепилась за острый сучок и медленно распоролась. Из разрыва исходило тёмное излучение – не свет и не тьма, а нечто среднее, странное, как забытая мысль. Оно пульсировало, будто в нём застряло само время.

– А, – произнёс Творец, – это Я зацепился за Древо познания, когда яблоки собирал. В Эдемском саду много работы. А вы, бездельники, вместо того чтобы урожай собирать, устраиваете здесь войны и мятежи!

Ангелы вновь пали ниц.

Лишь Марат стоял, не испытывая ни страха, ни угрызений совести. Его смелость была исключительно в невежестве. Он не понимал масштаба происходящего, не знал, кто перед ним, и потому не боялся.

Поняв это, Творец усмехнулся. Он приложил гамак к дырке, и ткань мгновенно срослась. Тёмное сияние исчезло, словно его и не было.

– Века Моё одеяние находилось на Земле, – сердито произнёс Он, – пока какой-то портной не сшил из него гамак вечности. И этот червяк, раскачиваясь на нём, повернул время вспять, нарушив все Мои законы физики Вселенной!

Марат и ухом не повёл. Он не знал не только законов физики, но и что такое Вселенная. Для него мир ограничивался болотом, хибарой, ближайшей сосной и сейфом с золотом. Всё остальное казалось излишним.

Его мало волновали галактики, ангельские иерархии и метафизические последствия. Его волновало лишь одно – сейф.

Творец, конечно, понял, что происходит в голове гоблина, и усмехнулся.

– Ладно… Возвращайся в исходную точку.

– Куда? – не понял Марат.

Но ему никто не ответил.

Перед ним всё завертелось в бешеном темпе. Пространство вспыхнуло, и в одно мгновение зажглись первые звёзды. Закрутилась спираль галактики, огненные шары сталкивались и распадались. Вулканы рождались и исчезали, океаны закипали и остывали. По небу пролетели птеранодоны, их кожистые крылья на мгновение заслонили солнце. Из воды выскочил мегалодон – гигантская тень с пастью, способной проглотить лодку. Неандертальцы охотились на мамонтов, крича и размахивая копьями. Возникли города, рухнули империи, и, наконец, среди песков поднялась пирамида Хеопса – массивная, строгая, её каменные блоки ложились один к другому с нечеловеческой точностью, словно кто-то гигантской рукой собирал детский конструктор.

Всё это промелькнуло, будто кто-то прокрутил кинохронику Земли в ускоренном темпе.

И вспыхнуло ещё раз.

Марат по инерции пролетел несколько метров и лбом ударился о что-то твёрдое. Перед глазами вспыхнули лампы, зубы клацнули, из носа вылетели козявки, которые описали дугу и с достоинством упали в грязь. В голове зазвенело, как в пустом котле.

Он поднялся и огляделся.

Он стоял напротив своей хибары. Всё было так же, как до того момента, когда он решил полежать в гамаке. Крыша кренилась, доски скрипели, из трубы лениво тянулся дымок. Шёл дождь, крупные капли шлёпались в лужи. Из болота несло тиной и гнилью, жужжали комары – прекрасная, по меркам гоблина, погода.

И тут он вспомнил про сейф.

Взволнованный, он вбежал внутрь. Паутина с пауком висела в углу, объедки лежали на столе, грязный ковёр скручивался у порога – всё находилось на своём месте. Он распахнул дверцу сейфа и, тяжело дыша, убедился: золото на месте. Монеты блестели тусклым, но родным светом.

Марат облегчённо выдохнул.

– Да откуда у меня этот дурацкий гамак? – пробормотал он.

И тут он услышал тихий голос, словно шёпот сквозь щель в мире:

– Это я, Люцифер, передал его твоим предкам… Это когда змеей совращал Адама и Еву, и обнаружил лоскуток на ветке…

Марат вскочил и забегал по комнате. Он терпеть не мог ангелов и больше знать ничего не хотел об этом. Поэтому он схватил кувшин с болотной жижей, густой и пахучей, как старый сапог, выпил её залпом – она обожгла горло и ударила в голову, словно крепкий алкоголь, – и бухнулся спать.

Ему снился гамак.

Он медленно сворачивался вокруг его тела, как бинты на мумии. Канаты затягивались, ткань сжималась, и вот уже Марат лежал неподвижно, обмотанный временем. Его тело укладывалось в каменный саркофаг глубоко под пирамидой Хеопса, в холодной тьме, где стены шептали древние формулы.

И где-то в этой тьме раздался злобный хохот.

(3 марта 2026 года, Винтертур)

Марат на «Роллс-Ройсе»

Гоблин Марат иногда посещал ближайший город Инвойс. Слово «иногда» следовало понимать как «почти неизбежно», если спрашивать об этом у жителей: для них любое появление этого злого и капризного существа завершалось порчей имущества, испорченным настроением и, как правило, незапланированным ремонтом фасадов. Он являлся внезапно, как простуда в разгар праздника, и столь же трудно поддавался лечению. На столбах, на стенах трактиров, у входа в ратушу висели объявления «Розыск» с его фотографией – перекошенная ухмылка, прищуренные глаза, уши, напоминающие раскрытые лопухи. Бумага выцветала, клей отслаивался, но физиономия Марата неизменно смотрела на прохожих с дерзкой самоуверенностью. Сам же гоблин, замечая очередную афишу, останавливался, складывал руки за спиной и долго, с удовольствием разглядывал собственный портрет, горделиво поджимая губы. Известность он считал высшей формой уважения, а страх – самым искренним комплиментом. То, что его опасались, наполняло его грудь тёплым, почти семейным чувством принадлежности к этому городу.

Вот и сегодня гоблин решил появиться в Инвойсе, чтобы напомнить жителям о своём существовании. В хибарке, где стены пропахли сыростью и мышами, он щёлкнул пальцами, и гоблинская магия, вязкая и густая, словно болотный туман, послушно сомкнулась вокруг него. Воздух в центре города дрогнул, будто над раскалённой мостовой, и из этой дрожи стала проступать зелёная голова – сначала контур, затем плоть, уши, вытянувшиеся в стороны, как паруса. Глаза вспыхнули мутноватым жёлтым светом, нос с крючком обозначился резкой тенью. Потом из пустоты вывалились руки – тонкие, жилистые, с длинными пальцами и грязными ногтями; следом возникли ноги в потертых сапогах, неуклюже повисшие в воздухе. И лишь затем, с лёгким чавкающим звуком, пространство уступило место его туловищу – груди в старом сюртуке и непропорционально широкому заду, который материализовался последним, словно магия не спешила брать на себя такую ответственность. Воздух схлопнулся, и Марат полностью оформился в своей привычной телесности.

– Опля! – произнёс он, оглядываясь с видом хозяина, вернувшегося в собственные владения.

Редкие прохожие, заметив гоблина, шарахнулись в стороны, прижимая к груди сумки и детей. Они знали: простой разговор с ним неизбежно перерастёт в конфликт, а любое приветствие может закончиться тем, что Марат, прищурившись, неожиданно плюнет в лицо собеседнику, полагая, что тем самым соблюдает форму светского обмена любезностями. Его плевок представлял собой густую, вязкую смесь едкой кислоты и чего-то рвотно-приторного, что оставляло на коже красные пятна, разъедало ткань и источало запах, способный вызвать у впечатлительного человека слёзы и философские размышления о бренности бытия. Следы от такого «знака внимания» сходили неделями, а воспоминания – годами.

Да и сам Марат благоухал так, словно в его карманах одновременно протухла рыба, скис суп и умерла надежда на проветривание. От него тянуло болотной тиной, сырой шерстью, старым табаком и чем-то ещё, не поддающимся определению, но настойчиво вторгающимся в человеческое обоняние и надолго там поселяющимся. Этот запах шёл впереди него, предупреждая о приближении лучше всякого колокола.

Итак, Марат оказался на центральной площади Инвойса – широкой, вымощенной серым камнем, отполированным тысячами подошв. В центре возвышался фонтан с потемневшей статуей основателя города; по краям площади стояли дома с узкими окнами и коваными балконами, где обычно сушилось бельё и обсуждались чужие беды. Сегодня окна были приоткрыты осторожно, как веки у человека, притворяющегося спящим. Лавки спешно закрывали ставни, а голуби, встревоженные магическим всплеском, метались под карнизами.

И среди этого привычного городского ландшафта выделялся огромный золотисто-серебряный автомобиль – вытянутый, как хищная рыба, блестящий и неприлично роскошный. Это был лимузин «Роллс-Ройс» королевского класса: длинный кузов с идеально выверенными линиями, массивная хромированная решётка радиатора, над которой возвышалась фигурка, словно застывшая в полёте; фары – как холодные глаза, скрывающие в себе мощные светодиодные системы; многолитровый двигатель, скрытый под тяжёлым капотом, способный разогнать эту махину плавно и бесшумно, почти без вибраций. Салон, отделанный кожей высшей выделки и редкими породами дерева, был рассчитан на то, чтобы пассажиры забывали о существовании внешнего мира. Подвеска сглаживала неровности так, будто дорога заранее извинялась за свои недостатки, а многослойная шумоизоляция отрезала уличный шум, превращая поездку в медитацию на тему богатства.