Алишер Таксанов – Дэв (страница 40)
Башорат, увидев штемпель «Аппарат президента Республики Узбекистан», почувствовала, как сердце замерло от волнения. Она вскрыла конверт дрожащими руками и начала читать письмо. Внутри были слова, которые она так долго ждала: «Ваша просьба об амнистии вашего сына рассмотрена, решение принято положительное. Ваш сын будет освобождён к Дню Победы над фашистской Германией как акт милосердия со стороны президента Ислама Каримова».
Вода радости хлынула в глаза Башорат, и она не смогла сдержать слёз. Счастье накрыло её, словно тёплый плед. Она обняла своих детей, Отабека и Шахло, которые играли неподалёку. «Скоро приедет Улугбек», – сказала она, и в её голосе звучала надежда.
– Надо ремонт квартиры сделать, – продолжала она, осматривая потрескавшиеся стены и облупившуюся краску. – Начнём всё заново. Мой сын будет с нами.
Отабек, не в силах сдержать радости, весело запрыгнул на месте. Его глаза светились счастьем, а он не мог дождаться, когда старший брат вернётся домой. Шахло, взяв тряпку, энергично принялась мыть полы. Она уже представляла, как обнимет Улугбека, как расскажет ему о своих успехах в школе, и её сердце наполнялось теплом от мысли о скорой встрече.
Надежда, как светлая птица, вселилась в сердце матери. Она с трепетом подняла фотографию Улугбека, сделанную много лет назад, когда он ещё был мальчиком. Башорат шептала молитву, и каждое слово лилось из её сердца, как ручеёк. Она верила, что её упорство и вера в Аллаха пробили все преграды бюрократии, и теперь её сын будет свободен. В её мыслях разворачивались мечты о будущем: о воссоединении, о том, как семья снова станет целой, и о том, как жизнь заиграет новыми красками в преддверии весеннего праздника.
3.2.3. Дзюдо
Улугбек, склонившись над ведром, с тихим стуком моет пол в тюремном коридоре. В его голове уже прокладывается маршрут к дому – он представляет, как поет с родными за столом, слышит смех друзей и чувствует свежий, теплый ветер, обдувающий его лицо. Образы родного города мелькают в его сознании: базары, заполненные цветами и фруктами, люди, спешащие по делам, дети, играющие на улице. Он дышит свободой, которой ему так не хватает, мечтая о том, как снова обнимет свою семью.
Собравшись с мыслями, он берёт швабру и тряпку, наполняет ведро водой и направляется в душевую. Внутри помещения царила суета: уголовники, вернувшись из кирпичного цеха, переодевались. Их лица были испачканы пылью, а руки – в трещинах от тяжёлого труда. Грубые, неопрятные, с татуировками на руках и затёртыми штанами, они были явным отражением мира, из которого пришли. Звуки хохота и разговоров наполняли воздух, и Улугбек невольно настораживался.
Вдруг он услышал, как трое мужчин издевались над бородатым мужчиной в очках, который, очевидно, был религиозником. Это тот самый старик, что дерзко отвечал Исламу Каримову у памятника Амира Темура. Его сковывали в кольцо, а один из них, с хриплым смехом, дергал его за бороду:
– Ага, так ты ваххабит! Прямо сейчас отправим тебя в рай! Ты же любишь его больше всего! Но сначала ты нас обслужишь! В раю тебя пожалеют, ха-ха-ха!
– Отпустите меня! – кричал бедняга, но его голос звучал дрожащим и беспомощным. Он был слишком слаб, чтобы противостоять троим угрюмым уголовникам.
– Во имя Аллаха – не совершайте насилия! – молит он, но его слова не находят отклика в жестоких сердцах его обидчиков.
Улугбек, став бледным от страха и волнения, смотрит на дверь, где находится надзиратель. Но уголовники заметили его страх и, ухватив за шкирку, потащили в гардероб. Внутри душевой стало очень тесно, и воздух наполнился запахом пота и страха.
Один из уголовников, толстый и наглый, с шрамом на лбу и злыми глазами, смотрел на Улугбека с презрением:
– А ты чего, настучать виртухаям хотел? Заложить нас?
– Нет, ничего я не хотел, – отвечал Улугбек, вырываясь из их рук. – Отстаньте! Разбирайтесь сами! Мне не нужны проблемы! Я просто мою пол!
– Как выходишь? Кто тебе разрешил? – недоумевали уголовники, сердито сверкая глазами. – Сначала изобьёшь этого мусульманина! Он должен молиться Исламу Каримову, а не Богу! А потом мы тебя отпустим!
Улугбек, делая шаг назад и собрав всю свою решимость, произнёс:
– Никого я бить не буду! Я ухожу! Без меня разбирайтесь!
Он развернулся и направился к двери, но один из уголовников схватил его и швырнул на пол, начиная пинать. Остальные присоединились к нему, и в душевой раздались звуки борьбы. Однако, в этот момент Улугбек вспомнил свои навыки дзюдо. Сосредоточившись, он встал на ноги, уверенно увернулся от удара, а затем, используя свои знания, одним движением сбросил двоих с ног. Третий, оказавшись в захвате, не успел среагировать – Улугбек прижал его к полу и начал душить, сжимая его горло крепкой хваткой. Уголовник хрипел, бьясь ногами о дверь, и его глаза наполнились ужасом.
Шум борьбы привлёк внимание надзирателя, который вбежал в душевую с дубинкой в руках. Он, увидев драку, тут же закричал:
– Тревога! Успокойте их!
И сам же подбежал к Улугбеку и начал избивать его, прижимая к стене. Его крики, наполненные угрозами, раздавались в помещении:
– Ты, урка, за это ответишь, понял? Сука, сейчас я тебе покажу, кто тут главнее!
Улугбек, несмотря на всю боль, не сдавался. Его лицо было решительным, даже когда он чувствовал, как силы покидают его. Вдруг крики надзирателя и уголовников смешались с неистовыми криками бородатого мужчины, который всё ещё пытался вымолить своё спасение, но не мог противостоять ненависти и насилию.
После того как Улугбек был скручён, его вывели по коридору. Уголовников, напуганных его сопротивлением, оставили в душевой, а надзиратели занялись бородатым мужчиной. Слышались звуки ударов дубинок, и вскоре его крики стихли. Один из надзирателей, плюнув на умирающего, бросил уголовникам:
– Вам ничего доверить нельзя, идиоты! Не могли просто задушить ваххабита! Пошли вон!
На полу остались окровавленный Коран и разбитые очки религиозника, как печальный символ тех ужасов, что творились в этой тёмной тюрьме.
3.2.4. Заказ министра
В своем кабинете начальник тюрьмы Эшмат Мусаев сидел за массивным столом, накрытым роскошной закуской. На столе красовались блюда с аппетитными шашлыками, ароматными самсами и пловом, приготовленным с душистыми специями. Рядом стояли бутылки с водкой и узбекским коньяком, которые переливались под ярким светом лампы. Обстановка была расслабленной и непринужденной, но воздух был пронизан напряжением – настоятельная беседа между Эшматом и вором в законе Борисом Левиным шла неспешно, как бы делая паузы, чтобы лучше оценить каждое произнесенное слово.
Из музыкального центра «Сони», стоящего на сейфе под портретом Ислама Каримова, доносилась блатная музыка, создавая атмосферу доверительности и сближения. Величественный портрет президента смотрел вниз, как бы напоминая о власти и контроле, которым обладали его подданные.
Борис, смакуя водку, сказал с ухмылкой:
– Я выхожу скоро, барин. Мои деньги возвращай. Общак я уж сохраню сам.
Эшмат, не ожидавший такого поворота дел, нахмурился:
– Боря, ты не торопись. Твои деньги мы пустили в оборот. Банк открыли, бабки в офшор загнали. Так что бабло при делах. Будешь в доле. Лучше бизнес. Мы отмоем твое бабло. Уедешь с чистыми деньгами, плюс проценты с оборота.
Удивленный Левин переспрашивает:
– Какая еще доля? Я тебе на хранение общак давал. Не для твоего бизнеса. Не разводи бодягу, баки мне не вколачивай! Знал я, что вы все бесогоны (вруны)… Так что возвращай деньги. И со мной не играй, балетный. Я человек авторитетный. За мной люди и в Узбекистане, и в России. Люди серьезные, влиятельные. С ними не стоит шутить. И не забывай, я – смотрящий за Узбекистаном. Меня назначил криминальный мир Союза, и только он может меня отозвать. Ни твой президент, ни твой министр, и тем более не ты!
Разговор быстро становился напряженным, и это злило Эшмата:
– Не пугай меня, Боря. Здесь тебе не босяцкая зона. Тут власть Ислама Каримова. Он для всех нас бог и султан! Мы все под ним ходим. Так что не начинай. Я улажу этот вопрос. Но ты не дергай меня, не торопи. Все-таки бабло твое в обороте, не сразу их можно изъять из Уставного фонда банка.
Однако его слова уходили в пустоту. Левин, вор в законе, не собирался уступать, и его статус в криминальном мире совершенно не оставлял места для маневра. Он хмуро заявил:
– Не вздумай вздёрнуть меня на афёру, Эшмат. Тогда твой «болт» будет в заспиртованном виде храниться у твоей супруги.
Начальник тюрьмы в свою очередь хмурится, понимая, что разговор заходит слишком далеко.
Левин встал и, не прощаясь, вышел из кабинета. За ним следовала охрана надзирателей, но они шли с ним в почтении, не делая никаких замечаний. Их молчание было красноречивым – они знали, что с Левиным шутки плохи.
Когда за ними закрылась дверь, Эшмат, вздохнув с облегчением, быстро набрал номер на своем телефоне:
– Закир-ака, Левин борзеет. Никакого к нам уважения.
Министр внутренних дел Закир Алматов, с трудом сдерживая раздражение, выругался:
– Черт! Что он хочет?
– Шеф, он требует свое бабло. Общак. Грозится. Могут быть осложнения с другими авторитетами, которых поддерживает хазрат – Гафур Черный, Салимбай… Что делать? – спрашивает Мусаев.