Алишер Таксанов – Дэв (страница 4)

– Да, нам не дают свиданий с адвокатом! Нас каждую ночь избивают! Наши передачи не доходят до нас! От нас требуют денег! Вымогают деньги от наших родных! Вы, Омбудсмен, не отвечаете на наши письма!

Рашидова, словно уверенная в своих действиях, ответила с безразличием:

– Разве? Да я не получала от вас письма!

Эшмат, споткнувшись о ситуацию, быстро перехватил инициативу:

– Да этот заключённый – псих! Сегодня выписали из психотделения! Но мы его сейчас же отправим обратно на лечение. Видно, что не долечили его врачи!

Артыкова кивнула, добавив:

– Да, к сожалению, здесь есть и психически нездоровые люди, госпожа Рашидова.

Омбудсмен, не отводя взгляда от заключённых, спросила:

– Скажите мне, это правда? Что сказал ваш товарищ?

Эшмат с злобой смотрел на ряд зэков. Они бормотали:

– Нет, нет, это ложь. Тут все хорошо. Вкусная еда! Нас лечат. Читаем газеты. Любим Ислама Каримова! Наш товарищ просто псих. Шизофреник!

Станиславский, казалось бы, крикнул бы: «Не верю!», но Рашидова лишь сделала вид, что верит услышанному. Она ведь тоже играла в эти игры, прекрасно осознавая всю подоплёку происходящего.

Эшмат повернулся к другой шеренге заключённых:

– Ну, вот видите, Сайера Шарафовна, у нас всё честно и справедливо. Вот у нас два представителя Африки, тоже довольны – спросите их!

Надзиратели выталкивают одного африканца, его кожа была тёмной, а глаза полны отчаяния. Он говорил с трудом по-узбекски:

– Всё хорошо. Я доволен. Здесь лучше, чем в Конго! Я хочу остаться тут жить, в этой тюрьме. Здесь соблюдаются мои права и свободы! Я люблю президента Ислама Каримова!

Рашидова, улыбнувшись, произнесла:

– Да, я убедилась, что ваша тюрьма – образцовая, – и она пошла дальше. Артыкова, двигаясь рядом, незаметно кулаком показала заключённым, мол, «вы у меня допрыгались!». Заключённые в ужасе отступили назад, прекрасно понимая, что это не пустая угроза.

Эшмат кивнул своим сотрудникам, и они мгновенно схватили заключённого, критиковавшего режим, и повели его в камеру. Дверь закрылась, но за ней слышались истошные крики. По полу текла кровь, а от заключённого выползали кишки, оставляя за собой ужасное зрелище.

Играет гимн Узбекистана, его мелодия заполняет пространство, но она терялась на фоне страха и боли. Один африканец, закрыв ладонью глаза, не в силах вынести этой реальности, а второй, несмотря на ужас, поет гимн:

«Багри кенг узбекнинг учмас иймони,

Эркин, ёш авлодлар сенга зур канот, зур канот!

Истиклол машъали, тинчлик посбони,

Хаксевар, она юрт, мангу бул обод!»

Они пели, не понимая, что на самом деле происходит вокруг, и лишь с ужасом осознавая, что их мечты о свободе поглощены мраком.

1.2.8. Вера в президента

Кабинет Эшмата был подготовлен к торжеству. Длинный стол был уставлен разнообразными угощениями: свежеприготовленные шашлыки, плов с золотистыми крупинками риса, куриные окорочка с ароматными специями, салаты, щедро заправленные майонезом, и сладости – пахлавы, наполняющие воздух сладким ароматом меда и орехов. На столе сверкали бутылки с дорогими напитками – красное вино «Бордо», белое вино с изящной этикеткой, а также флаконы водки с ледяной свежестью, чтобы утолить жажду.

Заключенные из тюремного оркестра играли классическую музыку. На их лицах читались страх и отчаяние; они сидели с напряжёнными улыбками, словно их заставили играть в концлагере Аушвица, где музыка служила фоном для ужасов, происходивших вокруг. Их пальцы нервно перебирали струны, а глаза метались по залу, как будто ища спасение.

Но у чиновников настроение было хорошим. За столом сидели Эшмат, Рашидова, Артыкова и несколько других высокопоставленных лиц. Официант разливал вино в бокалы, но Светлана остановила его жестом и показала на водку, с недвусмысленным намёком, что хочет крепкого. Она всегда предпочитала такие напитки – это позволяло ей хоть на мгновение смыть остатки совести и милосердия, погрузившись в мир, где её не тревожили слёзы и страдания других.

Эшмат, поднимая бокал, торжественно произнёс:

– У нас в учреждении перед коллективом стоит не простая задача – перевоспитать религиозников. Это очень и очень сложно.

Омбудсмен, пробуя красное вино, уточнила:

– Вы имеете в виду верующих?

Но Светлана решила внести ясность:

– Нет, верующие – это те, кто признал хадж Ислама Каримова святым и что он ставленник Аллаха в Узбекистане – хазрат. Те, кто это отрицает, кто считает, что Ислам Каримов – кяфир, а не мусульманин, то есть остался коммунистом, – это религиозники. Иначе говоря, ваххабиты-террористы. Вот это и отделяет религиозников от верующих. Поэтому мы судим и наказываем только религиозников. А верующих мы не трогаем!

Рашидова вздохнула, как будто ей стало легче:

– Ах, вон оно что! Теперь я поняла. Спасибо.

По её тону было понятно, что ей вообще безразлично всё это. Она только хотела поскорее завершить эту миссию и вернуться в Ташкент, в уютный кабинет, где её ждали важные дела и комфортная жизнь, свободная от страха и боли.

Тем временем Светлана продолжала, поддерживая дух разговора:

– Коран – священная книга для мусульман. Но труды Ислама Каримова – это продолжение Корана, это книги для мусульман Узбекистана. Потому что наш хазрат такой же, как пророк Мохаммед. А Каримов для народа написал много хороших книг!

Эшмат поддержал её, указывая на стеллажи с книгами:

– Да, да, у меня в тюрьме все заключенные изучают книги, написанные хазратом! Я тоже иногда читаю. Но там слишком сложно для меня. Поэтому читаю по одной странице в день! Ведь надо вникать в смысл написанного, а не просто читать!

В этот момент начальник тюрьмы встал из-за стола и кланялся портрету Каримова. Все хлопали ему, расценив жест как преданность правителю.

Светлана, поднимая бокал, произнесла:

– За нашего хазрата. За великого Ислама Каримова, который ведет страну в великое будущее!

Все встали и с улыбками ответили:

– За хазрата и великое будущее!

За окном маршировали на плацу заключённые. Африканцы, склонив головы, пели гимн, остальные подхватывали, но под жестами надзирателей, которые подгоняли их дубинками. Заключенные из оркестра продолжали играть «Лунную сонату» Баха, у одного из них текли слёзы, когда он вспоминал свою прошлую жизнь, полную надежд и свободы. Другие, понимая опасность, тихо показывали ему жестами: не расслабляйся, иначе тебе сделают плохо. Их беспокойные взгляды искали спасение в музыке, но страх продолжал давить на их сердца.

1.2.9. Томас де Торквемада

В кабинете сидели Эшмат и Светлана Артыкова. Стол еще был накрыт, на нем оставались недоеденные блюда – щедрые порции плова, остатки шашлыков, обрамленные свежими овощами, и рюмки с остатками водки и вина. Ароматы еды смешивались с крепкими духами, и атмосфера накалялась от разговора и алкоголя. Гости ушли, а их провожали до лимузинов, не забывая бросить взгляды на оставшиеся угощения, которые, конечно же, были запечатаны для сотрудников тюрьмы. Оркестр, пройдя по камерам, был лишь угостил лакомыми кусочками со стола, и они с жадностью поглощали это, вызывая хохот у надзирателей.

– Смотри, смотри, жрут как свиньи! – кричали они, уводя бедняг из здания администрации.

На телевизоре транслировали фильм «Джентльмены удачи», и Эшмат хохотал, когда «Доцент» переговаривался с бандитами-сокамерниками о том, как найти шлем Александра Македонского.

– А вы сентиментальны, господин Мусаев, – надсмехалась Артыкова, делая глоток водки из стаканчика. Она выпила уже немало, но, несмотря на это, трезво оценивала реальность. Ей всегда удавалось избегать опасных тем, направляя разговор в безопасные русла. Артыкова была лояльной и преданной Каримову, считаясь топором его власти, и это добавляло ей уверенности.

– Работа делает меня таким. Я ведь все принимаю близко к сердцу. Но хазрат сделал мое сердце каменным, иначе я не смог бы устроить Ад здесь всем подонкам, – отвечал начальник тюрьмы. Он сам верил своим словам. – Признаюсь, я всегда мечтал работать в тюрьме. Когда-то хотел стать палачом – мне казалась эта профессия очень таинственной, рискованной. Понимаешь, что жизнь человека на острие твоего топора – тут ты как бог!

– Читали книги про палачей? – спросила Светлана. – Был такой испанский инквизитор Томас де Торквемада, по его приказу казнили десятки тысяч людей, которых церковь признавала еретиками, колдунами, ведьмами.

Торквемада, славившийся своей жестокостью, не щадил ни мужчин, ни женщин, ни детей. Он руководил инквизицией с безжалостной решимостью, создавая атмосферу страха и подавляя всякое инакомыслие. Его имя стало символом террора и безжалостности, и именно он отстаивал идеи чистоты веры, жаждущие крови. Многочисленные жертвы его преследований оставили глубокий след в истории Испании, олицетворяя собой тьму и жестокость тех времён.

– Вы как Торквемада, сеньёр Мусаев, – добавила она с усмешкой.

Эшмат, смеясь, ответил:

– Не знаю я про такого Торквемаду. Не смотрю испанские фильмы. Я люблю американские, там, где показывают, как делают деньги. В Америке настоящие деньги и настоящая жизнь! Но есть один фильм, который я ненавижу. Это «Побег из Шоушенка» – там начальник тюрьмы выставлен полным идиотом, которого облапошил обычный уголовник. А мы разве такие? На нас держится вся система государства: мы из негодяев делаем граждан страны, которые верой и правдой служат правителям. Тюрьма сейчас – это и искусство, и воспитание, и труд, и порядок, и справедливость. Это Ад для богохульных существ! Мы очищаем наш мир от мерзости!