Алишер Таксанов – Дэв (страница 3)

Эта история, которую Улугбек Ешев слышал от других заключённых, только подтверждала то, что происходило за пределами этих стен.

Эшмат кивнул, продолжая разглядывать деньги:

– Не впервой, всё сделаю как надо. Но Шухрат – крупная личность. У него связи. Надо будет многих подмазать. Просто так с меня не слезут.

Он не врал. Эшмат знал, что месть – это игра с огнём, и, имея дело с такими людьми, как Шухрат, нужно тщательно просчитывать риски. Каждый шаг имел значение, и каждая ошибка могла обернуться против него.

Однако Мистер Х не стал углубляться в эту игру и грубо прервал его:

– Не набивайте цену, Эшмат-ака. У вас всё здесь схвачено. А у нас – там, за проволокой, – он кивнул в сторону окна. – Мы платим достойно и достаточно. Торг здесь неуместен.

Эшмат скалил зубы, прищуриваясь, словно сдерживая гнев. Затем, в попытке разрядить обстановку, он предложил выпить текилу. Мистер Х и его компаньон отказывались, при этом уходя, оставляя после себя густой запах табака. Эшмат смотрел им вслед, ковыряя в носу, явно недовольный таким визитом. Он не любил таких гостей, хотя понимал, что зависел от их денежных вливаний. Тюрьма – это был большой бизнес. Здесь оборачивались огромные капиталы, даже те, которых не было в банках. Порой простой начальник тюрьмы мог стать олигархом, управляя судьбами людей, как пешками на шахматной доске.

Для заключённого ценность – собственная жизнь, а для Эшмата все они – ресурс, деньги, капитал. Совсем по-марксистски, – иногда шутил он в присутствии подчинённых. – Деньги-товар-деньги, ха-ха-ха!

Подчинённые, которые никогда не читали книг Карла Маркса, смеялись, не понимая, что это не шутка, а суровая реальность их существования. Их смех был полон наивности, в то время как в голове Эшмата крутилось множество идей, как извлечь выгоду из любой ситуации.

Затем Эшмат достал толстую книгу под названием «Гестапо: методы работы» и открыл её на месте закладки. Это была его любимая книга, изданная в России, которую ему прислали коллеги из Москвы в ограниченном тираже. Он с удовольствием погрузился в текст, на миг забыв о серой реальности, окружающей его.

Тем временем за окном продолжалась расправа. Надзиратели избивали африканцев, которые, изнеможённые и напуганные, молили о пощаде на своём языке. Но надзиратели, не понимая их слов, лишь продолжали свой злой ритуал, крича:

– Разговаривайте с нами на узбекском, «бананы»!

Этот словесный потоп прерывал уши и создавал атмосферу ужаса, которую не мог игнорировать никто, даже Эшмат. Он продолжал читать, но в его сознании остались эти обрывки криков и стонов, смешиваясь с его спокойствием, как капли дождя с грязью на дороге.

1.2.6. Гимн

Ночь в тюрьме окутала всё мраком, как плотная пелена, за которой прятались страхи и отчаяние. Прожектора ярко освещали платц, создавая суровые тени, словно поджидая неведомые силы. На вышке дежурили охранники с пулеметами, их фигуры напоминали каменные статуи, которые безжалостно следили за движением на территории. По колючей проволоке, ограждающей зловещую местность, пробегали искры электричества, издавая треск. Внезапно одна птица задела провод, и, не успев даже понять, что произошло, мгновенно сгорела, оставив лишь уголёк в ночи.

Улугбек лежал на шконке, подложив под голову руку. Он не мог заснуть – мысли вертелись в голове, словно яркие огни на фоне тьмы. Рядом, в углу камеры, сокамерники – из числа «лохмачей» – избивали религиозного заключённого. Их жестокость была пугающей, а остальные в камере не реагировали, сквозь страх глядя на эту сцену, понимая, что любое вмешательство может стоить им жизни. Каждый из них был замкнут в собственном мире, обитая в тени своих страхов.

Религиозный заключённый хрипел и дергался от ударов, его тело обагрилось кровью, в которой плавали тёмные пятна, скользящие по полу. Его лицо искажалось от боли, а глаза, полные страха, искали спасения, хотя никто не собирался ему помочь. Избивавшие его «лохмачи» матерились, хриплый смех перемешивался с криками жертвы. Один из них, с грубыми чертами лица и мускулистым телосложением, сквозь ругань произнёс:

– Эй, нам сказали его не убивать, а лишь проучить! Он должен Ислама Каримова любить больше, чем Аллаха!

Другой, с изуродованным носом, зло отвечал:

– Подохнет – не страшно, впервой что ли?

Улугбек, закрыв глаза, шептал про себя:

– Ох, я должен отсюда уйти, я не хочу это видеть, я не хочу это знать! Я хочу домой! Скорее! Мне бы выдержать это!

Страх сжимал его сердце, и ему казалось, что оно сейчас вырвется из груди. Он чувствовал себя беспомощным, как будто его жизнь зависела от произвола других, и это чувство полной беззащитности сдавливало его. Мысли о родных, о доме, о том, что он когда-то знал, терзали его, как острые лезвия.

Тем временем, по коридору ходил надзиратель, делая свои обходы. Он открывал окошко, смотрел на полуживого избитого заключенного, лежащего на полу, и снова закрывал его с равнодушием, как будто это не касалось его. Его холодные глаза были полны безразличия, он знал, что бьют здесь только по заказу тюремного руководства. Все они были лишь пешками в жуткой игре власти, и в этом мире никто не чувствовал ни жалости, ни человечности.

Утром, когда ещё не рассеялась тьма, два африканца начали мыть пол, старательно смывая кровь. Они были сосредоточены на работе, не общаясь даже друг с другом, их лица выражали усталость и безысходность. Каждое движение казалось механическим, словно они выполняли рутинную задачу, от которой не могли убежать.

В это время из динамиков раздался гимн Узбекистана, мелодия заполнила пространство, создавая резкий контраст с мрачной атмосферой тюрьмы:

«Серкуёш, хур улкам, элга бахт, нажот,

Сен узинг дустларга йулдош, мехрибон, мехрибон!

Яшнагай то абад илму фан, ижод,

Шухратинг порласин токи бор жаҳон!»

Африканцы, стоя на коленях, старательно шептали слова гимна, хотя не понимали их сути.

«Олтин бу водийлар – жон Узбекистон,

Аждодлар мардона рухи сенга ёр!

Улуг халк кудрати жуш урган замон,

Оламни махлиё айлаган диёр!»

Они повторяли слова как роботы, лишённые понимания, отдавшись мелодии, которая никак не резонировала с их душами. В их сознании царил полный ступор и отчаяние – они понимали, что никогда не увидят свою родину. Ошибка, однажды сделанная, закрыла им навсегда путь домой, к близким. Эти стены стали их тюрьмой и их могилой, и ни гимн, ни его слова не могли стереть боли утраты.

1.2.7. Омбудсмен

Омбудсман Сайера Рашидова была дочкой бывшего первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана Шарафа Рашидова. Она ходила с гордой осанкой, в её глазах сверкала высокомерная уверенность. Сайера считала карьеру своей главной целью и не гнушалась ничем, чтобы достичь её. Доктор химии, она быстро ворвалась в политику и заняла место в Олий Мажлисе, не оставив шансов своим конкурентам и друзьям. Теперь, как уполномоченный по правам человека узбекского парламента, она приехала проверять тюрьму Эшмата Мусаева.

На ней был шикарный костюм от Версачче – пиджак глубокого синего цвета с тонкими золотыми нитями, придававшими ему изысканный вид, и узкие брюки, подчеркивающие её стройную фигуру. На лацкане пиджака красовались ордены «Дустлик» и «Эл-юрт хурматли», сверкающие на фоне ткани. Она шагала уверенно, словно выходила на подиум, окруженная вниманием.

Её сопровождала заместитель генерального прокурора Светлана Артыкова, доверенное лицо каримовской власти, изящная женщина с короткой стрижкой и дорогими швейцарскими часами на запястье, которые сверкают на свету. Светлана была строгой, с холодным выражением лица, но в её глазах читалась готовность поддержать Сайеру во всем.

Тюрьма встречала их праздником: везде росли цветы, стелилась красная дорожка, яркий свет заливал пространство, создавая атмосферу торжества. Портреты Ислама Каримова были на каждом углу, словно его взгляд следил за каждым шагом. Ароматы восточных блюд напоминали атмосферу изысканного ресторана, от чего складывалось впечатление, что здесь всё хорошо, и никаких бед не существует.

Заключенные были хорошо одеты, здороваются, прикладывая руки к сердцу, создавая видимость уважения и почтения к своим «гостям». Эшмат, с хитрой улыбкой на лице, сообщил:

– Сайера-опа, у нас полный порядок, все в рамках закона. Санитария и чистота. Хорошая еда. Отдых. Есть сауна и бассейн для здоровья, тренажерный зал. Заключенные имеют право на встречу с родными. Есть досуг – библиотека, кинотеатр. Заключенные играют на музыкальных инструментах.

Сотрудники тюрьмы дружно подтверждали его слова, кидая одобрительные взгляды. Рашидова улыбалась, её уверенность только крепла. Светлана тоже была довольна этой сценой – всё шло по заранее продуманному сценарию.

Но вдруг один заключённый из шеренги не выдержал лживых слов начальства и закричал:

– Это ложь! Нас избивают! Постоянно в карцерах сидим! Нет никакой медицины! Мы умираем от дезинтерии и боли! Не дают свиданий! Нам запрещают молиться Аллаху! Бассейн и сауна – для охранников! Нас туда не пускают!

Омбудсмен, с недоумением, посмотрела на заключённого и произнесла:

– Как? Это вы серьезно?

Она повернулась к начальнику, как бы спрашивая с него, не ожидая такой реакции.

Эшмат побледнел, его пальцы дрожали от волнения. Сотрудники тюрьмы тоже начали нервничать, их уверенность в сказанном ослабела. Артыкова с гневом взглянула на кричащего, желая что-то сказать, но заключённый продолжал: