Алишер Таксанов – Дэв (страница 2)

Среди них сидел Улугбек, который молча ел свою порцию безвкусной бурды. Он тщательно жевал, словно надеясь на то, что с каждой ложкой его тоска и тревога немного утихнут. Его внимание отвлек звук приближающихся шагов – мимо проходили надзиратели, их тяжелые ботинки гремели по бетонному полу, как предвестники беды.

Один из охранников, высокий и коренастый, с грубым лицом и холодными глазами, остановился перед Улугбеком, не скрывая своего пренебрежения:

– Эй, ты вчера написал прошение президенту Каримову о помиловании?

Это было привычное дело: многие заключённые писали письма, понимая, что это бесполезно. Однако для сотрудников пенитенциарной системы это стало частью их работы, хотя на самом деле это больше походило на унижение заключённых.

– Да, – ответил Улугбек, стараясь не привлекать внимание, не желая слишком много говорить. По своей натуре он был молчуном.

– Сегодня опять напишешь и скажешь, что виноват перед президентом и родиной, что ты отработаешь свою вину, что готов умереть, но сделать все, чтобы Узбекистан расцветал! – потребовал охранник, стуча дубинкой по столу. Посуда с едой подпрыгнула, а звук от удара гремел, как выстрел. Он был одним из тех надзирателей, которые наслаждались тем, чтобы щекотать заключённых дубинкой, стараясь попасть в ребра и ключицы.

– Напишу! – произнес Улугбек, сжав губы, чтобы сдержать гнев.

– И вы тоже пишите, мерзавцы! – закричал охранник, тыкая дубинкой в других заключённых. Каждый удар оборачивался ещё одним унижением. Заключённые терпели эти издевательства, избегая конфликта.

Затем охранник подошёл к одному из заключённых, по виду среднего возраста, с измождённым лицом и дрожащими руками. Он начал бить его, выкрикивая:

– Ты плохо написал письмо! Нет искренности в словах! Ты мразь и сволочь! Ты не уважаешь нашего президента! – закричал он, пиная упавшего на пол. Заключённый не сопротивлялся, лишь прикрыл голову руками, принимая удары.

В этот момент надзиратель, не в силах удержаться от жажды издевательства, выбил у несчастного зубы. Ломая его достоинство, он демонстративно разжевывал собственную жажду, как будто это было чем-то нормальным. Заключённый с трудом поднялся, потирая избитую челюсть и тряся головой, как будто хотел отогнать боль.

Все заключённые замерли, молча наблюдая за сценой насилия, затем, как по команде, вернулись к своим тарелкам. В их глазах читался испуг, который прочно укоренился в тюремной жизни. Никаких слов, только звуки ложек, которые соприкасались с железными тарелками, создавая пронзительную симфонию безмолвия и страха.

В это время по телевизору в столовой шла литературная передача, и поэт с длинной, неухоженной бородой декламировал стихи, его голос звучал мелодично, но иронично:

– Спасибо, президент, за счастье,

За дом, за свет и за уют!

За помощь, доброту, участье,

И зло, война нас обойдут!

Его слова, хотя и полные похвалы, звучали как насмешка в этом мрачном месте.

– Вы наш пророк и наш учитель,

Спаситель родины, рахмат!

Морали высшей есть блюститель,

Хвосты враги пускай поджат!

Улугбек смотрел на передачу, не отрываясь, и продолжал есть бурду, которая не утоляла его голода, но давала ощущение некоторой нормальности. Охранник, стоя в углу, внезапно закричал:

– Смотрите все на телевизор! Учили этот стих, завтра спрошу с вас!

Заключённые замерли в ожидании, а в их глазах снова мелькнул испуг – страх перед ещё одним показным унижением. Вопросы и требования, сделанные с уверенностью, что они не оставляют выбора, накладывали тяжёлое бремя на души, и каждый, казалось, чувствовал свою беспомощность в этом ужасном и холодном мире.

– Мы любим президента сердцем,

И без него наш век в ночи.

Политик с юмором и перцем,

Но держим в ножнах мы мечи!

Врагу отпор, вся власть – Исламу,

Идем к расцвету, держим курс!

С умом и совестью прям к Храму,

На то моральный есть ресурс!»

1.2.4. Швейный цех

Послеобеденное время в швейном цехе. Улугбек сидел за старой швейной машинкой, его руки ловко двигались, вставляя нить в иголку и прокладывая строчку по ткани. Он вышивал трусы – процесс этот был рутинным, но требовал сосредоточенности. Машинка, старого образца, поскрипывала, а звук её работы, как мотор, смешивался с монотонным шумом других машин и разговором заключённых. Каждый стежок он делал с тщанием, стараясь не допустить ошибок, ведь качество его работы определяло дальнейшую судьбу – соблюдение нормы, заработок на хлеб.

Рядом с ним трудились другие заключённые: один шил кофты, другой – штаны. Они погружены в свою работу, не разговаривают между собой, лишь изредка переглядываются. Охранники, по привычке, обходили цех, выискивая, кто из заключённых не выполнил норму.

– Пауза, мезавцы! – закричал один из охранников, его голос звучал резко, как щелчок. Улугбек встал, размял затёкшие конечности и направился к противоположной стене, где на пьедестале красовался бюст Исламу Каримову. Его взгляд останавливался на неподвижной фигуре, но мысли были далеко от этой мраморной головы.

– Что будешь делать, если освободишься? – спросил его сокамерник Иван, русский парень с короткой стрижкой и грубыми чертами лица. У него были глаза, полные недовольства и иронии, как будто он привык к тому, что жизнь всегда подсовывает ему неприятные сюрпризы.

Улугбек, задумчиво глядя в окно, произнёс:

– Я когда-то хотел стать милиционером. Ходил на дзюдо, готовился к экзаменам. Но теперь дорога мне закрыта. С уголовным прошлым в органы не берут. Найду любую честную работу. Я сделаю всё, чтобы никогда не попасть сюда. У меня есть братишка и сестричка, есть мама, я должен заботиться о них.

Иван хмурится, его выражение становилось всё более скептическим:

– Но у тебя нет профессии.

За окном свирепствовал холодный ветер. Небо быстро затянулось тёмными тучами, и дождь начал барабанить по стеклу, создавая ощущение безысходности. Капли воды стекали по окнам, и Улугбек вздохнул, понимая, что жизнь за пределами этих стен становится всё более недосягаемой.

– Я умею шить. Я открою цех по пошиву одежды… или парник свой. Я буду зарабатывать деньги честным трудом. А выучусь я всегда успею. Поступлю в вуз. Может, стану тренером по дзюдо, буду учить детей…

Это была его реальная мечта. Он не должен был оказаться здесь; его втянули в чужую историю, и он стал главным фигурантом уголовного дела, лишь случайно оказавшись в плену обстоятельств.

В этот момент к ним подошёл пожилой охранник, более человечный, чем остальные. У него были добрые, но уставшие глаза, а на губах скромная улыбка. Он был одним из тех, кто не забыл о человеческой стороне, даже работая в этой системе.

– Улугбек, я слышал, что готовится «золотая амнистия». Те, кто осуждён впервые и не за столь значительные преступления, кто из малоимущей семьи, тот имеет шанс попасть под амнистию, выйти на свободу. Напиши письмо в Аппарат президента. Может, Ислам Каримов смилуется над тобой. Ты парень добрый, уверен, что случайно попал сюда…

Эти слова звучали как луч надежды в мрачном тюремном мире. Удивительно, что в пенитенциарной системе всё ещё остались такие люди. Обычно здесь работали жестокие люди с большими кулаками и маленьким разумом, которые находили удовлетворение в унижении других. Виртухаем быть – это и хлебное место, здесь процветала коррупция и унижения. Тюрьма – это маленькое концентрированное зеркало узбекской реальности. На свободе всё расплывчато и не так осязаемо, а здесь каждая мелочь имела значение, и жизнь зависела от капризов судьбы.

Улугбек кивает, глядя в глаза доброму охраннику:

– Спасибо, Шухрат-амаки, да, я так сделаю.

Он снова возвращается к своей работе, подгоняя скорость и внимание, чтобы выполнить норму. Каждый стежок на швейной машине был не только способом заработать на жизнь, но и напоминанием о том, что он всё равно будет бороться за своё будущее, несмотря на все преграды, которые ставила перед ним жизнь.

1.2.5. Администрация тюрьмы

Начальник тюрьмы Эшмат сидел за массивным столом, его пальцы нервно стучали по его поверхности, создавая ритм, который резонировал в тихом кабинете. Его лицо исказилось от нетерпения – он не любил долгие ожидания. Напротив него стоял Мистер Х, куря дорогую сигарету. Он выглядел беззаботно и спокойно, словно время для него было лишь иллюзией. Мистер Х умел щекотать нервы даже своим соратникам, заставляя их чувствовать себя неуютно. В этом мире власти, где каждое движение имело значение, он был щукой, следящей за карасём, не позволяя ему слишком уж распускаться.

За окном дождь лил, создавая густую завесу из капель, которые стекали по стеклам, словно неумолимое время. Небо было затянуто серыми облаками, а глухой шум дождя перекрывал звуки, исходящие из кабинета.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошёл мужчина в черном костюме. Он молча бросил на стол конверт, чёрный, как его одежда. Эшмат наклонился, взял конверт и, проводя пальцами по его краям, вскрыл его. Внутри оказалась пачка долларов. Улыбка появилась на его лице – это то, чего он и ждал. Нет ничего ценнее, чем иностранная валюта, она дарила ему власть и уверенность.

– Это за Шухрата, – произнёс Мистер Х, выдыхая дым. – Хорошо сработано. Но чтобы мы тут ни при чём. Человек сам от мук совести повесился. Его бизнес – уже наш.