Алишер Таксанов – Дэв (страница 1)
Алишер Таксанов
Дэв
Часть 1.2. Улугбек Ешев
1.2.1. Тюрьма
Тюрьма напоминала крепость, обнесённую колючей проволокой, натянутой между высокими стенами, которые словно охраняли секреты, захваченные временем. На каждой из вышек дежурили пулеметчики с настороженными взглядами, их автоматические винтовки готовы к любому развитию событий. По территории в беспорядке бегали собаки – натренированные, злобные, с оскаленными зубами, они выискивали любые признаки неподчинения. Заключенные знали: их шансы на выживание зависели не только от поведения, но и от настроения этих четвероногих охранников.
На фоне серого неба висели огромные щиты-плакаты с изображением Ислама Каримова. Его взгляд, полон уверенности и строгости, призывал к соблюдению закона и уважению традиций. Эти плакаты становились для заключенных символом глухой иронии – ведь многие из них, надев тюремную робу, были фактически лишены всех прав.
Утро, и с восходом солнца в воздухе повис холодный ветер. Температура ощущалась как будто зябка, мороз пронизывал до костей. Заключенные, одетые в потёртые, плохо сшитые одежды, выстроились на плацу, где, приложив руку к сердцу, слабо и нестройно пели гимн Узбекистана. Их тела дрожали от стужи, каждый из них чувствовал, как холод проникает в самые глубокие уголки их существования. Не знающие текста или плохо поющие тут же становились мишенью для надзирателей, которые, с яростью стягивая их к себе, наносили удары до крови.
По плацу разносится их голоса:
"Бағри кенг ўзбекнинг ўчмас иймони,
Эркин, ёш авлодлар сенга зўр қанот, зўр қанот!
Истиқлол машъали, тинчлик посбони,
Ҳақсевар, она юрт, мангу бўл обод!"
Некоторых из обездвиженных, потерявших сознание, по приказу офицера уводили в медчасть, где, как правило, их ждали не исцеление, а лишь новая порция унижений. Мрачные коридоры этой части тюрьмы, освещенные тусклыми лампами, были свидетельством страданий, оставляя позади застывшие взгляды и испуганные лица.
Среди заключенных выделялись два африканца. Их лица были искажены страхом и недоумением – они не могли правильно выговорить узбекские слова, за что подвергались жестоким избиениям. Надзиратели, с вызывающим презрением, кричали на них:
– Вы, обезьяны, учите наш язык! Пойте правильно! Пока не выучите, все заключенные будут стоять на плацу и петь!
Один из охранников, раздражённый их неумением, указывал на вышку, и гимн начинался снова. Заключенные пели ещё более громко, выплёскивая ненависть и презрение на своих соузников, каждый взгляд был полон злобы и насмешки.
Начальник тюрьмы Эшмат Мусаев, толстый и надменный человек, был совершенно равнодушен к страданиям заключённых. Для него ценность заключалась в деньгах и власти, в возможности поизмываться над человеческой судьбой. Его толстое лицо, с двойным подбородком и ненавидящим выражением глаз, смотрело на происходящее с презрением и равнодушием.
Он наблюдал за всем этим из своего кабинета, потягивая чай из пиалы, довольно улыбающийся. В кабинете, оформленном с избытком роскоши, висел портрет Каримова, на столе красовались различные закуски, алкогольные напитки, хранящиеся в красивых бутылках. Ковер, на котором, казалось, никогда не было ни одной пылинки, покрывал пол, придавая помещению вид незыблемого авторитета.
Рядом с ним стоял Мистер Х, любопытный человек с тёмными очками, который вдруг, указывая на африканцев, произнёс:
– Кто это за экзотические «фрукты»?
Эшмат, с презрением на лице, ответил:
– Негры что ли? А-а, мы их называем «бананы». Ведь африканцы как обезьяны жрут бананы, хахаха.
Мистер Х, недоумевая, спросил:
– И как эти дети саван попали к нам?
Эшмат, помешивая лед в стакане, бурчал:
– Наркокурьеры, транзитники. Провозили в своем желудке капсулы с наркотиками. У одного произошел разрыв – умер прямо в салоне самолета. Сняли всю команду, проверили – там героин в желудке, высирали по нескольку часов. Дали большие сроки.
– И как им наше гостеприимство? – Мистер Х смеялся, наслаждаясь ситуацией.
В этот момент один из зэков, с явным намерением унизить, пнул африканца по заднице, крича:
– Пой нормально!
Африканец, потеряв равновесие, упал на землю и разбил нос. Кровь начала сочиться из его носа, и его тело зашевелилось, когда он, крича от боли, попытался подняться. Это было видно из окна начальника тюрьмы, и Эшмат хохотал, стуча себя по пузу, словно наблюдал за захватывающим представлением:
– Наши тут тотализатор устроили. Заставляют негров глотать капсулы, в которых цианистый калий. Если выживут, то им дают награды…
Мистер Х, хмыкая, спросил:
– А если нет?
Эшмат, пожимая плечами, безразлично произнёс:
– Если нет – то двое уже сдохли. Похоронили на тюремном кладбище. Их государству Конго нет никакого дела до своих граждан. Им даже сообщать не стали. Двумя неграми меньше на земле – лучше дышать.
Мистер Х смеялся, наслаждаясь этим мрачным зрелищем. Но внезапно Эшмат, вспомнив, спросил с нотками тревоги в голосе:
– Э-э-э… Где мой гонорар? Мы же договорились…
Его голос стал напряжённым, и он встал, поправляя костюм, который казался слишком тесным на его толстом теле.
Мистер Х, поворачиваясь к нему с хмурым лицом, произнёс зло:
– Сейчас подвезут. У нас всё без обмана!
1.2.2. Парник
В другой части тюрьмы располагался парник – небольшой, но необходимый для обеспечения заключённых и охраны. Здесь, среди холодных стен и бетонных плит, царила жизнь, словно в контрасте с окружающей серостью. Стеклянные панели пропускали сквозь себя слабые лучи солнца, которые освещали зелёные грядки, где росли помидоры и огурцы. Воздух был наполнен свежестью и ароматом растительности, которая, казалось, упорно стремилась к жизни, невзирая на мрачные обстоятельства.
Улугбек Ешев, двадцатишестилетний парень с худым телосложением и крепким телом, работал в парнике. У него были черные волосы, аккуратно подстриженные, и грустные, полные тоски глаза, которые выдавали его внутренние переживания. Его скуластое лицо было выражением сосредоточенности и печали; он одет в стандартную тюремную робу, на которой со временем осели грязь и пыль. Сосредоточенно обрабатывая грядку, он не желал отвлекаться на разговоры, но его сосредоточенность не могла полностью защитить его от тёмных реалий, которые витали вокруг.
Рядом с ним работали два заключённых, которые, перешёптываясь, обменивались новостями. Один из них, средних лет, с выпуклыми щеками и лысеющей головой, глядел вокруг с выражением настороженности. Он говорил:
– Слушай, вчера замочили Шухрата.
– За что? – с интересом спросил второй, на вид крепкий и широкоплечий, с татуировками на руках, которые выдавали его непростое прошлое.
– Не захотел свой бизнес на воле отдать! На него заказ пришел, задушили прямо в камере! Лучше бы отдал – жив остался бы!
Второй, качая головой, произнес с сомнением:
– Кто знает, кто знает… А кто убил – лохмачи?
Первый, быстро оглядываясь, словно опасаясь стен, шепотом добавил:
– Нет, сами надзиратели. Но сделали так, мол, повесился от неразделенной любви к сокамернику. Типа, педерастом был…
Улугбек, хотя и слышал этот разговор, старался не реагировать. Он не хотел слышать такие новости, которые только добавляли бремена в его уже тяжёлую душу.
Второй заключённый, сокрушённо качая головой, прошептал:
– Твари… Не боятся Аллаха!
– Здесь все не боятся Аллаха! Иначе не было бы Ада! – прервал его первый.
Эти слова задели Улугбека; он хмурился, но продолжал работать, не отвлекаясь на разговоры.
Мимо проходил рядовой надзиратель – крепкий, с злобным выражением лица и с дубинкой, которая всегда была при нём. Он взглянул на Улугбека и его товарищей, сказав:
– К обеду чтобы закончил. Принесешь урожай в столовую для сотрудников! Смотри, чтобы помидоры были крупными и целыми! – его голос был строгим, но не злым. Он не любил, когда заключённые игнорировали его приказы.
– Хорошо, – ответил Улугбек, опасливо глядя на дубинку. Как и все «обитатели» тюрьмы, он не симпатизировал тем, кто их охранял.
– После обеда пойдешь в швейный цех, – приказал надзиратель, плюнув на пол и направляясь дальше. Его шаги звучали по тюремным стенам, как отбивки, а он беззвучно напевал мелодию, что-то похожее на «Подмосковные вечера», тем самым усиливая противоречие между музыкой и серостью окружающего мира.
Улугбек вздыхал, сердце сжималось от тоски по дому и родным, по жизни, которая была потеряна за решёткой. Он с трудом сдерживал слёзы, понимая, что в тюрьме нельзя показывать слабость – это может привести к трагическим последствиям. Здесь, в этом жестоком мире, действовали свои законы. Страх и недоверие заполняли пространство, а дружба была редкостью, сокрытой за масками отчаяния и жестокости. Каждый день здесь был как борьба за выживание, а простое желание быть свободным и счастливым казалось недостижимой мечтой.
1.2.3. В столовой
Тюремная столовая представляла собой мрачное, унылое помещение с длинными металлическими столами и жесткими скамьями. На стенах обитала облупленная краска, а потолок был низким, создавая впечатление замкнутого пространства. Прямо над столами свисали обнаженные лампочки, которые нещадно сияли, делая лица заключённых серыми и безжизненными. Столовая была полна невысокого гомона, но в этот момент царила гнетущая тишина: заключённые, сосредоточенные на своей пище, жевали без аппетита, не общаясь друг с другом. Злые, замкнутые в себе, они, казалось, были более озабочены тем, чтобы не привлекать к себе внимание надзирателей, чем самим приёмом пищи.