Алишер Таксанов – Дэв (страница 23)

В один день почтальон приносит письмо. Она разрывает конверт с трясущимися руками и начинает читать. «Дорогая мама, я в тюрьме. Приезжайте, привезите теплые вещи, я мерзну. Да, еще еды, нас плохо кормят. Я похудел на 15 килограмм, одни кости и кожа».

Каждое слово, словно тяжелый камень, падает на ее сердце. Читая это, Башорат плачет. В её глазах поднимаются слёзы, когда она думает о том, как ее сын страдает. Она чувствует себя беспомощной и ужасно одинокой. Мысли о том, как её мальчик теперь терпит такие страдания, вызывают в ней горечь и отчаяние. Сердце сжимается от боли, когда она представляет, как ему холодно, как он спит на голом полу, и ей не хватает сил изменить ситуацию. Она понимает, что в жизни её сына произошел переворот, и она не знает, как помочь.

Башорат собирает вещи и вместе с братом Раззаком едет в тюрьму, в ту самую, где всем заправляет Эшмат Мусаев – жестокий начальник, получивший эту должность за успехи «эскадрона смерти». Эшмат понимает, что это прибыльное место, где можно неплохо поживиться. Ведь закрытая зона – это место теневых капиталов, и каждый заключенный – это тоже капитал, способный принести ему выгоду.

Однако в тот день их не впускают. Охрана кричит: «Все! Валите прочь! Это режимный объект! Приходите завтра!» Башорат в отчаянии наблюдает, как ей отказывают, и она чувствует, как с каждым отказом её надежда тает.

На следующий день Башорат все-таки допускают в камеру свиданий, но для этого брат сунул взятку начальнику караула. Это место узкое, стены серые, пол выложен плиткой, а на окнах решетки. Внутри камера свиданий выглядит угнетающе: тусклое освещение, стоящие столы, где заключенные встречаются со своими близкими, и запах неуютного пространства. В углу стоят скамейки, на которых можно посидеть, но они тоже кажутся слишком холодными и чужими.

Когда заводят Улугбеку, Башорат не может сдержать слёз. Он голодный, измученный, с мешками под глазами. Его лицо бледное, и он кажется старше своих лет. Он рассказывает ей о том, как спит на полу, потому что нет мест, ему телогрейку давали осужденные, чтобы не замерзнуть. Ложку и тарелку тоже дают другие. Лишь вчера ему выдали обувь, но и она не согревает.

– Меня кусают вши, здесь полно больных туберкулезом, в камере нечем дышать, вонь, – произносит он, его голос полон горечи и страха.

Подслушивающий их разговор надзиратель орёт: «Ты такие вещи не рассказывай никому! Иначе мы тебя тут в фарш пропустим!» Улугбек вздыхает, в его глазах отражается глубокая печаль.

– Ладно, мама. Берегите себя. Ждите, я вернусь, – говорит он с тихой надеждой.

Башорат обещает ждать сына. Она обнимает его, чувствуя, как тяжело на душе. Её слова: «Это урок тебе, и тебе нужно отбыть срок, чтобы вернуться домой с чистой совестью и начать все заново», звучат как молитва. Улугбек, с поникшей головой, отвечает:

– Да, мама, я исправлюсь. Это для меня испытание.

И хотя их взгляды пересекаются, наполненные болью и надеждой, оба понимают, что впереди много трудностей, но верят, что однажды все наладится.

2.2.18. Общак

В своем кабинете, в здании тюрьмы, Эшмат Мусаев, новый начальник, располагается за большим дубовым столом. На нем новая униформа с блестящими погонами, на которых сияют звездочки полковника. На груди красуется орден «Шон-Шараф» (Честь и Слава), и Эшмат пальцем поглаживает награду, словно хвастаясь ею. Он обожает эту власть и все, что с ней связано, и его взгляд полон самодовольства.

Стол обставлен алкоголем: несколько бутылок дорогого коньяка, разложенные по краям, а в центре стоит два полных бокала с водкой. Бокалы сверкают, как стеклянные доспехи, в них играют искры света. Атмосфера в кабинете теплая и расслабленная, пронизанная духом блатной музыки.

Из музыкального центра «Шарп» доносится блатная музыка эмигранта Вилли Токарева. Слова пронизаны духом преступного мира:

«Я жиган Ростовский,

Я жиган Московский.

Я жиган Азовский,

Я король шпаны.

Урки все на цирлах,

ходят предо мною.

Девочки вздыхают,

лезут мне в штаны…»

Рядом за столом, вальяжно развалившись, восседает вор в законе Борис Левин. Он широкоплечий, с бритой головой и наглым выражением лица. На нем дорогой спортивный костюм с логотипом известного бренда, который не стыдно носить даже на светских мероприятиях. На запястье сверкают золотые часы, и из-за его уверенности и невозмутимости видно, что он привык к уважению и страху. Его рука всегда держит бутылку, и он не упускает возможности поднести её ко рту, смеясь и иронизируя над всем происходящим.

Разговор между Эшматом и Левиным проходит в напряженной обстановке.

– Ладно, Боря, я знаю, что ты в России крупный авторитет и что у тебя большие деньги. Тут твои просят, чтобы я взял на хранение общак, – начинает Эшмат, не скрывая своего намерения.

Левин лениво смотрит на свои золотые часы на запястье и говорит:

– Начальник, это большие, очень большие даже для Узбекистана деньги. Ты хоть понимаешь, что ты просишь?

Эшмат, усмехаясь, разливает водку по стаканам и продвигает один заключенному:

– Так за мной тоже большие люди. Твои деньги будут под надежной охраной. Из тюрьмы ничего не выходит, ни одна тайна. Пока ты здесь, деньги будут у меня. Это гарантия, что тебя не убьют свои же. Ведь за твоей головой уже приезжали, ты это знаешь? Так что я твоя охрана. Как выйдешь на свободу – верну деньги. А так я сделаю твою жизнь здесь комфортной: водка, девочки, кокаин, картежные игры, организую для тебя кровавый спорт…

Левин молчит, размышляя. Он, как и все воры, не доверяет милиционерам, и это чувство недоверия пронизывает его каждое слово. Эшмат выкладывает последний козырь:

– Хазрату доложили, что тебя сделали смотрящим за Узбекистаном, и ему это не понравилось. Ты понимаешь, что твоя жизнь зависит от смены настроения у Ислама Каримова? Чем меньше плохих новостей от меня, тем больше шансов тебе досидеть и покинуть Узбекистан. Зря ты в свое время не уехал – предупреждали же тебя…

Левин чешет лоб, потом пьет алкоголь и соглашается:

– Хорошо, начальник. Но помни: у меня на руке написано СЛОН – смерть лягавым от ножа. Это я к тому, что не вздумай меня кинуть на бабки!

– О чем ты говоришь! – с деланным возмущением кричит Эшмат и, улыбаясь, вновь разливает алкоголь.

Левин встает, но вдруг останавливается и, указывая пальцем на орден на груди Эшмата, спрашивает:

– Скажи, начальник, за какие заслуги тебе эту бирюльку на пузо нацепили? Какое славное дело ты ведешь в этих стенах концлагеря? Тут люди мрут, как в период бубонной чумы.

Эшмат багровеет, но потом сдерживается от резких слов и отвечает:

– Я – оружие хазрата, наказываю непокорных преступников, я защищаю государство. Неважно, что люди здесь дохнут, все-таки у меня не пионерский лагерь, а тюрьма. Это ад для преступников, и здесь они очищают душу. Это и есть моя Честь и Слава! Ты понял, Борис?

Левин кивает и выходит. Его ведут в его персональную камеру. Надзиратели проявляют к нему знаки уважения, ведь это авторитетная личность, которая дружит даже с Борисом Березовским – заместителем Секретаря Совета национальной безопасности России, а также олигархом Алишером Усмановым и другими влиятельными фигурами.

Вечером в кабинет начальника какие-то мужчины вносят чемоданы – двенадцать штук. Эшмат подходит и открывает: там полно долларов. Он улыбается, закрывает крышку чемодана, гладит его и говорит:

– Ну, хорошо. Теперь есть кого подмазать наверху.

Затем он смотрит на портрет Каримова, висевший на стене, и набирает номер на кнопочном телефоне. После нескольких гудков он говорит:

– Господин министр… Все нормально. Деньги у меня.

Эта фраза, произнесённая с такой уверенностью, словно у Эшмата уже есть план, как использовать эти деньги для собственной выгоды, оставляет за собой шлейф напряжения и ожидания, как будто в воздухе витает предвкушение будущих манипуляций и интриг.

2.2.19. Насилие

Тюрьма при Эшмате Мусаеве стала настоящим символом страха и подавленности. Стены, окрашенные в мрачные цвета, отражали атмосферу угнетения, а холодные, сырые коридоры напоминали о том, что надежды на светлое будущее здесь почти не было. В воздухе витал запах пота и страха, а стуки и крики заключенных раздавались из-за толстых стен, создавая звуковой фон, полный отчаяния и боли.

Внутри камер царила невыносимая обстановка. Пространства были переполнены заключенными, и им приходилось спать впритык друг к другу на изношенных матрасах, которые не обеспечивали никакого комфорта. Бедные условия жизни, отсутствие гигиены и нехватка еды способствовали развитию болезней, которые распространялись среди заключенных как эпидемия.

Эшмат и его надзиратели управляли тюрьмой с железной рукой, проявляя жестокость и равнодушие к страданиям заключенных. Надзиратели с наслаждением поджигали запасы алкоголя в своих кабинетах, в то время как заключенные страдали от жестокого обращения и унижений. Каждый день приносил новые побои, а те, кто осмеливался протестовать или противостоять, сталкивались с ещё более ужасными последствиями.

В таких условиях безысходности многие заключенные утратили человеческий облик, становясь жертвами системы, которая превратила их в тени самих себя. Разговоры о свободе или возможности выйти на свободу казались не более чем сказками, которые лишь усугубляли их страдания.