Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 9)

Транспортировка заключенных стоила дорого. И потому их берегли — насколько это было необходимо. Убивали только тогда, когда это было выгодно.

Алексей вздохнул. Ему не хотелось ни с кем разговаривать. В космическом полете, когда люди буквально прижаты друг к другу, когда чужое дыхание касается щеки, а чужие мысли, кажется, становятся почти осязаемыми, иногда возникает острое, почти болезненное желание остаться одному, спрятаться, исчезнуть хотя бы на время из этого тесного, давящего мира. Но здесь это было невозможно. Пространство не оставляло ни малейшего шанса на уединение, и единственным способом самоизоляции оставалось погружение в собственные мысли, в воспоминания, в обрывки прочитанных когда-то текстов. Именно туда и ушел Воронович, отрешившись от окружающего шума, от запахов, от чужих взглядов. Он вспомнил поэму, которую читал в сети Interplanet — строки всплывали медленно, словно из глубины, цепляясь за сознание, как за спасательный круг:

«В ту пору не было ни ям и не равнин,

Не плачей на дороге,

Не иссущал людской толпы ислам,

Не пел и не писал стихов своих Омар Хайям.

И Бируни был только на пороге,

Истории, и через века придет он в мир,

Усталый, но спокойный,

И принесет свой скромный алгоритм.

И алгебру для лиц.

Очисть себя, все выкинь из хурджуна,

Кровь обнови – и засветись звездой.

Тогда Лейла прильнет к утам Межднуна,

И соединит сердца Тохир с Зухрой.

Тогда вернутся все рабы из плена.

Тогда улыбка возвратиться вновь.

Тогда не нужны станут рецепты Авиценны,

Тогда богаты будут все, как царь Хосров.

Мечтать – ни кто еще в сем мире,

Не мог отнять, и бедный и богач,

В купце и воине, стражнике и эмире…»14

В этот момент раздался глухой, нарастающий гул, и корабль мелко задрожал, будто по его корпусу пробежала волна, передавая вибрацию внутрь, в кости, в мышцы, в самую нервную систему. Металл застонал, откликаясь на нагрузку, где-то заскрежетали механизмы, и эта совокупность звуков заставила многих встревоженно переглянуться, в их глазах мелькнуло беспокойство: что это, не авария ли? Но Алексей оставался спокоен. Он прекрасно понимал происходящее — включались механизмы захвата. Специфика внутрисолнечных полетов была ему знакома не понаслышке: в свое время он служил в армии и не на одном боевом корабле избороздил просторы Солнечной системы, и потому воспринимал происходящее как обычную, пусть и грубую, но отработанную процедуру.

Пилоты транспортника осторожно, почти ювелирно подвели судно вплотную к гигантской обшивке «Ислама Каримова», и в тот же миг из корпуса тюрьмы выдвинулись массивные манипуляторы — темные, угловатые, с мощными захватами на концах. Они медленно, но уверенно обхватили транспортник, словно щупальца какого-то металлического чудовища, после чего начали подтягивать его к шлюзовой камере. В этот момент ощущалась каждая вибрация, каждый толчок, передающийся по корпусу, словно корабль оказался в чьих-то гигантских руках. Затем последовал контакт с магнитными креплениями: тяжелые скобы с глухим металлическим лязгом вошли в пазы, углубляясь до упора, и намертво соединили транспортник с этой колоссальной летающей массой. Казалось, будто два организма срослись в один, сцепившись так, что уже невозможно было различить границу между ними.

После этого началась серия проверок. Датчики сканировали герметичность стыков, выравнивали давление, анализировали состав атмосферы, уровень радиации, наличие возможных ядовитых примесей. Все происходило в автоматическом режиме, но за каждым показателем следили люди. И только когда все параметры пришли в норму, дежурный тюрьмы дал разрешение на открытие переходных люков. В тот же момент пилот «Генерала Рустама Иноятова» нажал соответствующую кнопку.

Шлюзы начали расходиться. Сначала медленно, с натугой, словно сопротивляясь, потом быстрее. Раздался тяжелый скрежет, переходящий в визг — такой звук издают плохо смазанные механизмы, долгое время не знавшие ухода. Металл терся о металл, и этот звук пробирал до костей, будто кто-то царапал когтями по внутренней стороне черепа. Перед глазами открывалось чрево другого обиталища — темное, глубокое, словно пасть, готовая поглотить всех, кто осмелился переступить ее границу.

И в этот момент в лицо Алексея ударила струя воздуха. Он инстинктивно вдохнул глубже. Этот воздух нельзя было назвать по-настоящему свежим, но он отличался от той удушливой смеси, которой они дышали полтора месяца. Здесь был иной состав — тяжелый, насыщенный, наполненный запахами. В нем отчетливо чувствовался аромат жареного мяса, горелого железа, резких дезодорантов, которыми, видимо, пытались перебить прочие запахи. Но сквозь все это пробивалось нечто еще — странное, трудноуловимое, почти не поддающееся описанию. Именно это «нечто» и вызывало ощущение тревоги, словно в этом воздухе скрывалась сама суть места, куда они прибыли.

Заключенные, привыкшие за время полета к вони фекалий, мочи и пота, вдыхали этот воздух с жадностью, почти с наслаждением. Для них это было облегчение, пусть и временное. Абутов дышал глубоко, полной грудью, словно боялся, что в следующую секунду этот поток перекроют, что их снова запрут в вонючем отсеке, лишив даже этой иллюзии свежести. Его грудь поднималась и опускалась резко, почти судорожно, а глаза на мгновение закрылись, будто он пытался запомнить это ощущение.

— Сидеть, тпрууу! — резко рявкнул Усербаев, замахнувшись дубиной.

Его голос ударил по пространству, как выстрел. Он заметил, как несколько человек привстали, решив, что их уже начинают выводить. Но это было преждевременно. Порядок здесь соблюдался строго.

Сначала на борт начали переносить груз. Из глубины транспортника потянулись люди обслуживающего персонала, катя перед собой тяжелые контейнеры, ящики, запечатанные и промаркированные. На каждом красовалась надпись: «Совершенно конфиденциально». Для непосвященного это выглядело загадочно, даже зловеще. Но Алексей знал, что скрывается внутри. Его бывший одноклассник, работавший на терминале в «Жаслыке», когда-то рассказывал ему об этом. В этих ящиках находилось замороженное мясо — говядина, свинина, элитные продукты, вина, коньяки, шоколад, торты, всевозможные деликатесы, предназначенные для охраны. Там же были подарки: дорогая одежда, парфюмерия, ювелирные украшения, развлекательные устройства — все, что позволяло палачам чувствовать себя не просто служащими, а привилегированной кастой.

В праздничные дни или по субботам они устраивали настоящие пиры, напиваясь до потери сознания, обжираясь, смеясь, забываясь в своем зверином удовольствии. В это же время заключенные довольствовались жалкими консервами, а иногда и вовсе переработанной плотью умерших товарищей, превращенной в питательную массу. В оранжереях выращивались фрукты и овощи — сочные, свежие, насыщенные жизнью, но предназначались они исключительно для стола надзирателей. Заключенные могли лишь изредка увидеть их, как напоминание о том, что где-то еще существует нормальная пища.

— Все, можете вставать! — наконец приказал офицер транспортника.

Он нажал кнопку, и сиденья снова ушли в пол, освобождая пространство. Заключенные, скованные титановыми цепями, начали подниматься. Каждое звено связывало по шесть человек, превращая их в единое, неуклюжее, зависимое друг от друга тело. Алексей оказался в одной связке с двумя женщинами, имамом Мамуровым и таксистом Абутовым. Их цепь натянулась, звякнула, и они, неуклюже переступая, направились к выходу.

Их вывели первыми. Едва нога Алексея коснулась металлического пола летающей тюрьмы, как его вновь накрыла волна тоски — тяжелой, вязкой, словно холодная жидкость, заполняющая легкие. На мгновение захотелось остановиться, вернуться назад, но он усилием воли подавил это чувство. Стиснул зубы, выпрямился, заставил себя сосредоточиться. Он знал: если поддаться сейчас — дальше будет только хуже. Нужно было выжить. Нужно было сохранить себя. И, если представится шанс, бороться, сопротивляться, искать путь к свободе, даже если этот путь лежал через сам ад.

Гравитацию на борту обеспечивали специальные магнитные устройства, и она на «Исламе Каримове» была в полтора раза выше, чем на транспортнике. Едва ступив на металлический настил, каждый почувствовал, как тело будто налилось свинцом: ноги стали тяжелыми, движения — вязкими, плечи потянуло вниз, а в висках глухо застучала кровь, с силой приливая к голове. Сердце вынуждено было работать напряженнее, чаще и глубже, словно пытаясь продавить густую, утяжеленную силу тяжести через сосуды, чтобы поддержать привычный ритм жизни организма. У некоторых потемнело в глазах, кто-то пошатнулся, едва удержав равновесие, и лишь цепи, связывавшие людей между собой, не позволили им рухнуть на пол.

Адаптироваться к такой среде было крайне трудно. За полтора месяца полета мышцы ослабли, привыкли к облегченной гравитации, к вынужденной неподвижности, к постоянному сидению. И теперь, когда на них обрушилась новая нагрузка, тело отказывалось подчиняться. В этот момент Алексею стало совершенно ясно: все это было сделано намеренно. С первых же минут человека ломали — физически и психологически. Его встречали не просто оскорбления, а целый комплекс подавления: тяжесть в теле, боль в мышцах, унижение, атмосфера презрения, недоверия, доносительства, постоянной угрозы насилия. Человек становился беспомощным, слабым, не способным сопротивляться. И это давало преимущество тем, кто уже давно находился здесь: даже самый хилый старожил был сильнее любого новоприбывшего.