Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 11)

Ахмаджанов лениво зевнул, широко разевая пасть, как сытый хищник, и небрежно бросил, чтобы двигались быстрее, иначе он отправит всех под пресс. И в его голосе не было ни капли преувеличения — это была простая констатация факта, будничная угроза, которую он мог реализовать в любую минуту.

Его знали здесь как мясника. Говорили, что через его «мясорубку» прошли десятки, если не сотни людей, и ни один из них не вышел оттуда прежним — если вообще выходил. Он любил устраивать показательные казни, превращая их в своего рода спектакль, где главным элементом было страдание. Особенно его привлекал способ медленного копчения на углях: человека подвешивали над жаром, и он часами умирал, крича, задыхаясь, пока кожа не трескалась, а мясо не начинало обугливаться. Ахмаджанов слушал эти крики с закрытыми глазами, словно наслаждаясь музыкой, а потом отдавал останки в столовую, где их перерабатывали в пищу для заключенных. И это уже никого не удивляло.

Не брезговал он и более древними методами: сажал на кол, отрубал головы, хлестал розгами до кровавого месива, заливал в глотки кислоту, калечил тела с холодной методичностью. Говорили, что где-то в глубине корабля по его приказу построили настоящую пыточную, стилизованную под средневековые казематы, с железными девами, дыбами и прочими инструментами, и оттуда порой доносились такие крики, что даже закаленные охранники старались обходить это место стороной. Это считалось самым проклятым уголком «Ислама Каримова», хотя, по правде говоря, вся тюрьма была одним сплошным адом, где не существовало ни укрытия, ни тишины, ни спасения, и каждый надзиратель был живым воплощением смерти.

— Тезрок, тезрок, ахмоклар!20 — неслось со всех сторон. — Что как черепахи плететесь, плетки захотели, дерьмо ходячее?!

Колонна дернулась вперед, цепи звякнули, люди пошли быстрее, спотыкаясь, задевая друг друга, и вскоре уперлись в переходной тамбур — помещение, залитое холодным белым светом и утыканное непонятными приборами, трубками, сенсорами, словно это был не просто шлюз, а лаборатория или мясокомбинат.

Очень скоро стало ясно, для чего все это. Заключенных начали пропускать по одному, и каждому приказывали раздеваться до трусов, бросая одежду в утилизатор, где она мгновенно исчезала в ревущем нутре машины. Никто не объяснял, но все понимали: дело было не в заботе о людях. Наоборот, на них здесь было глубоко наплевать. Но вот паразиты — вши, блохи, грибки, которые могли поселиться на теле за время долгого пути, представляли опасность. В условиях космоса, под воздействием радиации и замкнутой среды, они могли мутировать во что-то гораздо более опасное, чем обычная болезнь, и угрожать уже не только заключенным, но и самим хозяевам этой железной преисподней. Поэтому людей обрабатывали, как скот перед забоем: струи едкого газа, ультрафиолетовые лампы, обжигающие кожу, резкий запах дезинфекции, от которого щипало глаза и першило в горле. И в этом стерильном, холодном процессе было что-то окончательное, словно вместе с одеждой с них снимали остатки прежней жизни, превращая в безликую массу, готовую к эксплуатации и уничтожению.

Первым, дрожа всем телом, словно его уже поставили под расстрел, двинулся таксист Абутов. Он выглядел так, будто жизнь давно начала его покидать: худой до прозрачности, с выступающими, острыми, как ребра ржавой бочки, костями, с кожей, натянутой на скелет, испещренной синеватыми полосами от недавних побоев и черными корками незаживших ожогов — следов от сигарет, которыми его, видимо, развлекали еще на Земле. Он сделал несколько неуверенных шагов, споткнулся о собственные ноги, но все же добрался до кабинки, словно ведомый не своей волей, а чьим-то невидимым толчком.

Едва дверь за ним захлопнулась, как через минуту раздался вопль — такой резкий, надсадный, что он будто прорезал пространство, заставив остальных инстинктивно вздрогнуть. Сквозь мутноватое стекло было видно, как тело Абутова дергается под мощными струями дезинфицирующей жидкости, которые били со всех сторон, не щадя ни кожи, ни ран, ни самых чувствительных мест. Потоки были настолько сильными, что буквально вдавливали его в стену, обмывая, прочищая, выжигая все, что считалось лишним — грязь, бактерии, и, казалось, саму человеческую сущность. Жидкость проникала повсюду, не оставляя ни одного укрытия, и по судорожным движениям было понятно: боль была не просто сильной — она была всепроникающей, унизительной, лишающей достоинства. Крики переходили в хрип, затем в сдавленные стоны, словно у него уже не оставалось сил даже на то, чтобы кричать.

Когда эта пытка закончилась, Абутов, шатаясь, словно пьяный, с трудом переставляя ноги, перешел в следующую камеру. Там его встретил холодный, бездушный свет аппаратуры. Рентгеновские сканеры прошлись по его телу, высвечивая каждый изгиб костей, каждую трещину, каждую старую травму, словно он был не человеком, а объектом для технического анализа. Металлический манипулятор, двигаясь с пугающей точностью, взял у него кровь, вырвал кусочек кожи для анализа, а затем без всякой деликатности приступил к извлечению семенной жидкости — длинная игла, блеснув в свете ламп, исчезла в теле, и даже через стекло было видно, как Абутов снова дернулся, стиснув зубы до скрипа. Это уже было не обследование — это было вскрытие живого организма, где человек превращался в набор данных и биоматериала.

В третьей кабине его ждал еще один этап. Ему приказали просунуть голову в прозрачную емкость, наполненную густым, мутным раствором. Через секунду жидкость вспенилась, зашипела, и волосы начали исчезать прямо на глазах, растворяясь, словно их никогда и не было. Когда Абутов, ошарашенный, вытащил голову наружу, его вид действительно вызвал у некоторых нервный смешок: гладкий, абсолютно лысый череп блестел под светом ламп, как отполированное стекло или зеркальный шар, отражая холодные отблески приборов и чужие, испуганные лица.

После этого ему бросили тюремную робу — грубый комбинезон с белыми полосами на синем фоне, ткань которого казалась жесткой и неприятной на ощупь. Эта одежда не просто закрывала тело — она клеймила человека, превращала его в часть безликой массы, в представителя самой низшей касты, в того, кто лишен прав, имени и будущего. Надев ее, Абутов словно окончательно перестал быть собой.

Далее несколько вертухаев, лениво перелистывая его досье на голографических панелях, пробежались по его личным данным, переглянулись, что-то отметили, распределяя его судьбу так же буднично, как распределяют грузы. Они определили ему участок работы, сектор проживания, и без всяких объяснений толкнули в сторону отдельной комнаты, дверь которой уже была приоткрыта, словно пасть, готовая проглотить очередную жертву. Шерали успел лишь на мгновение обернуться и махнуть рукой остальным — жест был слабым, почти детским, прощальным, — прежде чем исчезнуть за люком. И почти сразу оттуда донесся глухой звук удара, затем второй, и сдавленный всхлип: его уже «встречали», проверяя на прочность, как проверяют новый инструмент перед работой.

— Следующий! — рявкнул бугай, лениво взмахнув электрохлыстом, который тихо потрескивал в его руке, словно живое существо.

Он с откровенным презрением разглядывал оставшихся, медленно скользя взглядом по их лицам, телам, цепям, будто выбирал, с кого начнет позже, когда формальности будут закончены. В его глазах читалось раздражение: вся эта процедура казалась ему скучной, затянутой, лишенной настоящего «интереса». Ему хотелось действия, боли, криков, а не этой рутинной подготовки. Но порядок требовал своего. Людей было около сотни, и каждого нужно было провести через эти камеры, оформить, распределить, загнать в систему. Работа была утомительной, однообразной, и от этого охранники злились еще больше, их раздражение накапливалось, как давление в перегретом котле, готовом в любой момент сорваться на тех, кто стоял перед ними — беспомощных, связанных, обреченных.

Глава 2. Разговор с директором

Вторым был Алексей. Он испытал на себе все «прелести» санитарной процедуры, не выдавив ни звука, хотя – чего тут уж скрывать! – было на самом деле не просто: ледяные струи дезраствора обжигали кожу, машинки с хищным жужжанием снимали волосы до последнего миллиметра, а грубые руки санитаров не знали ни жалости, ни меры. Однако он выдержал — стиснув зубы, не позволив себе ни стона, ни даже тени слабости. Надел робу и вскоре предстал перед сержантом и двумя его помощниками абсолютно лысый.

Он не пытался казаться ошеломленным или униженным. Жизнь в «свободном» Узбекистане не сломила его, как бы ни пытались власти это сделать. Даже во время полета на Нептун он мужественно терпел издевательства охранников: ночные «проверки», бессмысленные приказы, унижения, лишенные всякой логики. Его могли разбудить среди искусственной ночи, заставить стоять по стойке смирно часами, лишить воды — и все это сопровождалось глумливым смехом. Но он выдержал. Ни разу не попросил пощады, ни разу не показал страха. Это постепенно изменило отношение даже самых жестоких из них: насмешки стали тише, удары — реже, а взгляды — внимательнее. Они видели, что Воронович — сильная личность, и только смерть может покончить с его гордостью и независимостью.