Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 13)

Сержант не стал больше ничего говорить. Он кивнул одному из помощников:

— Акмаль! Этого типа — быстро к господину Исаеву... Гулямов, смотри у меня, чтобы без ненужного мордобойства!

— Хоп булади!22 — ответил тот, отдав честь в нацистском жесте — вскинув руку вперед. Это была утвержденная Министерством по демократизации форма приветствия между его сотрудниками.

После Гулямов достал электрошокер и жестом показал журналисту: иди вперед, не оборачивайся и не задавай вопросов.

— Не вздумай бежать, Воронович — отсюда не убежишь. Не вздумай сделать какую-либо глупость — мой помощник просто изрежет тебя на куски, — предупредил его сержант, усмехнувшись.

И тут Алексей заметил, что у охранника зеленые зубы — результат чрезмерного употребления насвая23. Эмаль была разъедена, десны воспалены, а изо рта тянуло тяжелым, гнилостным запахом. Это придавало его ухмылке еще более отталкивающий вид — словно перед ним стоял не человек, а какое-то разлагающееся существо. Видимо, такой гадостью Земля снабжала своих сотрудников по полной программе. «Не удивлюсь, если здесь окажется и опиум с марихуаной», — подумал он, но вслух ничего не сказал.

Чтобы снять стресс и напряжение от проживания в космосе, вдали от родины, местную службу обеспечивали психостимулирующими препаратами. Алкоголь, наркотики, синтетические стимуляторы — все это было частью системы. С одной стороны, это позволяло держать охранников в рабочем состоянии, подавляя страх и усталость. С другой — постепенно разрушало их психику, превращая в тех самых озлобленных, деградирующих существ, которых Алексей видел перед собой.

Помощник, шмыгнув носом и проведя пальцем по шраму на лице, приказал журналисту пройти вперед, а сам пошел следом, держа дистанцию в два метра. Так делалось специально: заключенный не мог внезапно развернуться и напасть, а охранник сохранял пространство для реакции — выстрела, удара, применения шокера. Это была выверенная, почти машинальная тактика, доведенная до автоматизма. Шаг — пауза — взгляд — контроль рук. Никаких лишних движений, никаких разговоров.

Алексей невольно отметил: этот Акмаль держится иначе, чем остальные. В его походке чувствовалась собранность, привычка к дисциплине, но не той тупой, казарменной, а более глубокой — офицерской. Спина прямая, движения экономные, взгляд цепкий, оценивающий. Он не суетился, не подыгрывал сержанту, не лез вперед с криками. Словно привык отдавать приказы, а не только исполнять их. Былой статус еще не стерся до конца. Скорее всего, он когда-то был офицером — может, даже неплохим. А сюда попал за провинность: не угодил начальству, не так посмотрел, не там проявил самостоятельность. В такой системе это было обычным делом — сегодня ты командуешь, завтра стоишь в строю и орешь на таких же, как ты сам вчера.

Они вдвоем вышли из тамбура и очутились в системе коридоров. Это был настоящий лабиринт — длинные, прямые, как струны, переходы, пересекающиеся под разными углами, уходящие вглубь корабля. Стены — серо-металлические, гладкие, местами испещренные швами и панелями. Под потолком тянулись линии коммуникаций, спрятанные за прозрачными кожухами: кабели, трубки, световые волокна. Освещение было холодным, ровным, без теней — казалось, здесь никогда не бывает ни дня, ни ночи.

Каждый коридор был размечен системой цветных стрелок и светящихся транспарантов. Зеленые вели к медицинской части, синие — к жилым отсекам обслуживающего персонала, белые — к складам с провиантом и одеждой, красные — к камерам заключенных. Оранжевые указывали направление к заводу, где трудились узники, фиолетовые — к помещениям отдыха и развлечений, где расслаблялась охрана. Отдельными знаками были отмечены бассейн, аппаратная и реактор, двигательные установки. И, наконец, желтые стрелки — к центральному посту управления.

Алексей стал гадать, куда же они направляются, но помощник тут же ткнул рукой в сторону, где горел транспарант «Центральный пост» и тянулась желтая стрелка.

Значит, к директору. Логично. Мозг корабля — центр управления, контроля, связи. Там сходились все потоки информации, там принимались решения. Кабинет директора, скорее всего, находился рядом — чтобы он мог в любой момент вмешаться, отдать приказ, перекрыть сектор, запустить систему подавления бунта или, наоборот, стереть кого-то из учета.

Идя по коридору, переходя тамбуры и шлюзы, а также открытые участки с обзорными иллюминаторами, Воронович не переставал изумляться размерами тюрьмы.

Это было настоящее техническое чудо. Огромный корабль, больше похожий на искусственный город, чем на транспортное средство. И при этом — в отличном состоянии, несмотря на годы эксплуатации. Конструкция из титанового сплава выдержала все: радиацию, удары микрометеоритов, магнитные бури Нептуна, гравитационные возмущения его многочисленных спутников. Здесь не было ощущения ветхости или запущенности — наоборот, все выглядело почти стерильно.

Каждая деталь, каждый поручень, каждый люк сверкал при свете плафонов, словно только что отполированный. Впрочем, так оно и было. Заключенным не позволяли отдыхать. Даже больные привлекались к труду: мытье полов, чистка стен, уборка санитарных отсеков. Работа была частью наказания — и частью системы контроля.

Вот и сейчас человек семь пылесосили пол и протирали стены примитивными устройствами. Никаких автоматических систем, никаких удобных механизмов — только грубые, тяжелые приборы, требующие усилий. Охрана сознательно не давала им сложную технику: облегчать труд считалось вредным. Чем больше у заключенного трудностей, тем меньше у него сил на размышления и протест.

Хотя, по сути, все было наоборот. В этих коридорах уже витало напряжение. В усталых взглядах людей, в их сжатых губах, в том, как они молча переглядывались. Накопленная злость, подавленная годами унижений, не исчезала — она оседала где-то глубоко, как порох в сухом складе. Нужна была лишь искра — случай, ошибка, слабина системы — и вспыхнул бы бунт, способный охватить весь корабль.

Для перемещения между этажами здесь функционировали лифты — быстрые, бесшумные, с защитой от перегрузок. Но помощник даже не подумал воспользоваться ими. Слишком большая честь для заключенного.

Они поднимались пешком по узкой металлической лестнице, ступени которой звенели под ногами. На третьем уровне воздух показался чуть суше, прохладнее. Коридоры здесь были светлее, шире, с более строгой отделкой — чувствовалось, что это зона повышенного контроля.

Наконец, они вышли к кабинету директора. У входа стояли два солдата. Оба — в тяжелой броне, с усиленными нагрудниками и шлемами, скрывающими большую часть лица. Только глаза — холодные, неподвижные — были видны через узкие визоры. Их позы были идеальны: ноги на ширине плеч, оружие наготове, пальцы близко к спусковым крючкам. Это были не обычные надзиратели, а элита охраны — те, кому доверяли защиту самого важного человека на корабле.

И вооружение у них было соответствующее. В руках они держали не электрошокеры и не ружья с резиновыми пулями, а настоящие автоматы с бронебойными патронами. Такие могли пробить не только человека, но и внутренние перегородки корабля. Это само по себе говорило о приоритетах: безопасность директора была важнее риска повреждения станции.

— Этого заключенного вызвал Закир-ака, — произнес Гулямов, указывая на Алексея.

Стоявший справа солдат резко гаркнул:

— Протяни руку!

Воронович сразу понял, что приказ касается его. Он вытянул ладонь с имплантированным чипом. Сканер коротко пискнул, считав данные.

— Личность подтверждена. Входи!

Он нажал на кнопку, и дверь бесшумно отъехала вверх, открывая проход внутрь.

Акмаль хотел было шагнуть следом, но второй охранник остановил его жестом:

— Относительно тебя, рядовой Гулямов, распоряжений не было! Ожидай его здесь!

На лице того возникла гримаса недовольства — губы дернулись, обнажив стиснутые зубы, ноздри раздулись, а в глазах на мгновение вспыхнула злая искра. Лицо, и без того изрезанное шрамами, словно еще больше исказилось: обида, зависть и подавленная ярость смешались в одном выражении. Но спорить он не стал. Проглотил это, как проглатывал многое здесь.

Хотя, по всему было видно, внутри его грызло. За все время службы его ни разу не вызывали сюда. Ни разу. И теперь — приглашают какого-то заключенного, «отброс Земли», как они любили говорить, а не его, верного пса режима. В душе шевельнулась зависть — тяжелая, липкая. А может, и не только она. Может, у него и правда было что сказать директору. Может, накопилось. Но такие, как он, знали: мысли — это одно, а место — совсем другое.

Он сделал два шага назад и спиной уперся в стену, уставившись вверх. Рядом находился иллюминатор. Сквозь толстое стекло, усиленное многослойной защитой, открывался вид на космос. Там, в черной бездне, медленно двигались два спутника Нептуна — Тритон и Нерида. Один — массивный, холодный, с бледно-голубой поверхностью, испещренной трещинами и ледяными равнинами. Другой — меньше, темнее, с неровной формой, словно обглоданный временем камень. Они плыли в пространстве почти бесшумно, отражая слабый, далекий свет Солнца. Казалось, гигантские шары катятся прямо над головой, лениво, неотвратимо.