Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 14)

Но вертухаю давно надоело это зрелище. Космос, величие, вечность — все это быстро теряло смысл для человека, запертого в железной коробке.

Он закинул под язык насвай, поморщился от резкого вкуса, закрыл глаза и ушел в свои грёзы. А грёзы его были примитивны до безобразия. Перед внутренним взором мелькали обрывки: грязные сцены секса, сопровождаемые грубым смехом; пытки — с криками, кровью, хрустом костей; еда — жирная, обильная, с запахом жареного мяса; и снова пытки. Все это переплеталось, превращаясь в странный, уродливый калейдоскоп желаний. В нем не было ни смысла, ни глубины — только инстинкты, доведенные до крайности.

А может, он вспоминал прежнюю жизнь на Земле. Ту, где он был кем-то большим. Где носил форму с погонами, отдавал приказы, и люди вытягивались по струнке при его появлении. Где ему желали здравия, успехов, карьеры. Где он чувствовал себя значимым. Там были кабинеты, подчиненные, уважение — пусть даже страх, но все же уважение. И теперь — этот коридор, эта стена, этот пост… и ожидание.

Тем временем Алексей прошел внутрь. У самого входа его обдало холодным, свежим ветерком. Воздух словно прошел сквозь электрическое поле: кожа покрылась мурашками, волосы на руках едва заметно приподнялись. В этом потоке чувствовалась стерильность и напряжение — будто он вошел не в кабинет, а в зону, где само пространство контролируется. Журналист уловил легкий запах озона — такой бывает у моря после грозы.

— Ох! — невольно вырвалось у него.

Сделав еще два шага, он оказался в самом кабинете — и на мгновение замер. Это было большое помещение, обставленное вещами, каких он раньше не видел. Все здесь кричало о власти, о богатстве, о демонстративной роскоши, смешанной с откровенной жестокостью.

Прежде всего — стереоскопические портреты. Первый президент Ислам Каримов был изображен в величественной позе, с устремленным вдаль взглядом. Его лицо — суровое, почти каменное — словно высечено из гранита. Глаза смотрели сквозь пространство, будто он действительно видел какое-то «великое будущее». Но в этом взгляде Алексей увидел не мечту, а холодный расчет и жесткую волю.

Рядом — его дочь, Гульнара. В ярком, почти вызывающем наряде, с тщательно уложенными волосами и застывшей улыбкой. Лицо было идеально «отредактировано» — ни морщинки, ни изъяна, словно ей все еще сорок лет. В этом образе чувствовалась нарочитая попытка остановить время, сохранить иллюзию молодости и блеска.

И третий портрет — правнук, Абдугани. Молодое лицо, но уже с печатью власти: холодные глаза, сжатые губы, уверенность, переходящая в надменность. Он был изображен в строгом костюме, с едва заметной тенью улыбки — той самой, за которой обычно скрывается жесткость.

Далее шли экспонаты, от которых веяло холодом. Электрический стул — с ремнями, слегка потемневшими от времени. Гильотина — компактная, аккуратная, с идеально отточенным лезвием. Эшафот с выступом для отрубания головы. Виселица — с натянутой веревкой, словно готовой к работе в любой момент. А рядом — инструменты пыток: металлические клещи, пилы с кривыми зубьями, иглы, зажимы, странные механизмы неизвестного назначения.

И это были не музейные экспонаты. Алексей сразу заметил детали: на одной из пил еще не до конца высохла кровь, темная, густая. На металлических поверхностях — свежие царапины. Ремни на стуле были чуть растянуты, будто их недавно затягивали на чьем-то теле. Все это использовалось. Регулярно.

На потолке горела огромная люстра — тысячи ламп создавали яркий, почти ослепляющий свет. Он отражался от полированного пола, от стеклянных поверхностей, от металла — и делал помещение еще более нереальным.

По стенам тянулись стеллажи с книгами. Настоящими. Бумажными. Это сразу бросилось в глаза. В мире, где целлюлоза стала редкостью, где леса были почти уничтожены, такие книги стоили огромных денег. Они пахли иначе — старой бумагой, временем, чем-то живым, почти забытым.

На полках стояли раритеты. В том числе полное собрание сочинений Ислама Каримова и его дочери Гульнары — аккуратно расставленные, в дорогих переплетах. Это была не просто библиотека — это был символ статуса, демонстрация власти над дефицитом, над прошлым, над культурой.

И в этот момент из динамиков лилась песня:

«Беса-а ме, беса-а ме-е му-учо...»

Старая запись - это Гульнара пела вместе с Хулио Иглесиасом. Но если голос испанца звучал мягко и уверенно, то ее партия резала слух. Она словно выдавливала звуки из себя, натужно, с усилием. Вместо мелодии — хрип, вместо плавности — резкие, ломающиеся ноты. Словно человек пытался петь, не имея ни слуха, ни голоса.

У Алексея невольно скривилось лицо. Создавалось впечатление, что она не поет, а мучает саму песню. Каждое слово звучало фальшиво, грубо, с каким-то неприятным надрывом. Это было не искусство — это была демонстрация статуса: могу — значит пою. «Если кто-то и наступил ей на уши, — подумал Алексей, — то это был как минимум слон».

С таким же успехом мог бы петь обычный осел: протяжно, глухо, без всякой мелодии. Иа-иа-иа…

Но это было не все. В центре кабинета возвышался бронзовый памятник — захватчик Амир Темур на коне. Скульптура была выполнена с почти маниакальной точностью: мощный, напряженный конь, вставший на дыбы, с раздутыми ноздрями и напряженными мышцами; всадник — в тяжелых доспехах, с суровым, неподвижным лицом. В одной руке он держал поводья, в другой — поднятый жезл, словно готовый в любой момент указать направление для удара. Плащ за его спиной будто развевался на ветру, которого здесь, в космосе, не существовало.

Постамент был отполирован до зеркального блеска. И на нем сияли слова: «Вся сила — в справедливости!» Как издевательство. Алексей смотрел на эту надпись и чувствовал, как внутри поднимается холодная усмешка. Сотни лет назад этот человек «устанавливал справедливость» мечом и огнем, сжигая города и уничтожая целые народы. И теперь его образ служил оправданием для нового режима, который действовал теми же методами — только вместо конницы были космические корабли, вместо сабель — автоматическое оружие, вместо костров — камеры пыток. Суть не изменилась. Только декорации стали сложнее.

По стенам висели макеты различных космических кораблей. В основном — полицейские суда, принадлежавшие ДРУ: угловатые, массивные, с усиленной броней и многочисленными орудийными установками. Каждый был подписан, аккуратно закреплен, словно в музее военной славы.

Были и архитектурные монументы. Среди них выделялся макет здания Дворца Международных форумов в Ташкенте. Изящный, симметричный, с колоннами и широкими лестницами — он выглядел почти торжественно. Алексей знал его историю: построенный24 по личному проекту Ислама Каримова, он после смерти превратился в мавзолей. И даже здесь, на краю Солнечной системы, этот культ продолжал жить.

На макете лежали свежие цветы. Не пластиковые, не искусственные — настоящие. Их лепестки были еще упругими, чуть влажными. Кто-то недавно положил их туда, соблюдая ритуал, словно находился не в тюрьме на орбите Нептуна, а в священном месте. Это выглядело почти абсурдно — и одновременно страшно. Культ личности не знал границ, ни пространственных, ни временных.

В одном из углов стоял стеклянный шкаф. Внутри — судейская мантия, увешанная регалиями и бляхами. Ткань — тяжелая, темно-багровая, с золотыми вставками, с вышитыми символами власти. Металлические знаки отличия поблескивали в мягком свете подсветки, отражая его красноватыми бликами. Рядом висел колпак с офицерскими нашивками полковника юстиции — аккуратно размещенный, как экспонат, как символ былой карьеры.

Подсветка делала все это почти театральным — словно перед зрителем был не просто гардероб, а алтарь, посвященный власти и закону. Алексей знал: это принадлежало Закиру Исаеву. В прошлом — столичному судье, который по заказу Министерства по демократизации исправно штамповал приговоры для политических и инакомыслящих. Он не задавал вопросов, не сомневался, не колебался. Делал то, что от него требовали.

Пока сам не оступился. Что именно произошло — никто точно не знал. Говорили разное: не поделился «левыми» деньгами, рассорился с влиятельным замминистра, перешел дорогу чьему-то сыну из элиты. В такой системе это не имело значения. Ошибка была — и наказание последовало. Его не уничтожили. Однако его сослали, как раньше виновных чиновников ссылали из столицы метрополии в колонии. И теперь он оказался здесь, на «Исламе Каримове», в роли директора. Но это было не повышение — это было испытание. Шанс доказать свою полезность. Вернуть доверие. Вернуться.

И он цеплялся за этот шанс всеми силами. Алексей видел это в деталях: в педантичности обстановки, в демонстративной жестокости экспонатов, в культе власти, который Исаев воспроизводил с удвоенной энергией. Он усилил репрессии, увеличил объем добычи «гулия», закрутил гайки так, как, возможно, не делал даже первый директор. Он хотел показать: я предан, я полезен, я нужен. И, может быть, однажды его вернут.

Сам хозяин кабинета стоял спиной к вошедшему. Он не обернулся сразу. Знал, что Алексей здесь, но выдерживал паузу — нарочито, демонстративно. Это был жест власти: заставить ждать, почувствовать дистанцию, ощутить собственную ничтожность.