Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 16)

– Коммунизм, к сожалению, не был доброй сказкой, — продолжил он, — однако то, что сделал со страной Ислам Абдуганиевич во много раз хуже, чем творил Сталин, это жуткое преступление перед народом, государством и будущими потомками. Так называемый демократический Узбекистан занимает самые первые места по коррупции и теневой экономике, и самые последние по уровню жизни и благополучия – мы обогнали в этом смысле африканские страны и находимся уже сорок лет на одной позиции с Сомали. Сам покойный диктатор и его семейка, продолжающая гнусные традиции, разворовали и распродали все ресурсы Узбекистана, и поэтому здесь, у орбиты Нептуна вращается эта тюрьма.

Он говорил ровно, но в голосе звучала сталь.

- Тут люди добывают благополучие для оставшихся на Земле кланов и мафии, кучки богатеев и коррупционеров. Узбекистан пуст, ничего нет в его недрах, даже воды нет, ее импортируем с Тихого океана за огромные деньги. Единственный ресурс нынешней власти – это «гулий», за счет которого и существует еще страна... Рухнет в атмосферу Нептуна «Ислам Каримов» - кранты экономической мощи паразитирующей клики. И народный гнев сметет все на своем пути – дворцы, роскошные виллы сатрапов, милицейские кордоны... И вы об этом знаете не хуже меня.

Тут Исаев как-то испуганно заморгал глазами, стал оглядываться, словно его кто-то мог подслушать. Это было не просто нервное движение — в нем чувствовалась настоящая тревога. Его взгляд метнулся к потолку, затем к стенам, к углам кабинета, к вентиляционным решеткам, к неприметным темным точкам в декоративных панелях. Он словно пытался на мгновение вычислить, где именно сейчас «смотрят» и «слушают». Зрачки расширились, дыхание стало чуть чаще, а губы на секунду приоткрылись, будто он хотел что-то сказать — и тут же передумал.

И тут Алексей понял, что так оно и есть — даже здесь были электронные «доносчики», которые фиксировали все происходящее в отсеках, в том числе и в кабинете директора тюрьмы. Эта мысль не удивила его, но неприятно подтвердилaсь. В этом мире не существовало пространства, свободного от контроля. Микрофоны, сенсоры, анализаторы речи, тепловые датчики, системы распознавания жестов — все это было вплетено в саму структуру корабля. Даже дыхание человека, его интонации, паузы между словами могли быть проанализированы и интерпретированы. Семья Каримовых никому никогда не доверяла, и потому шпионаж и стукачество достигли наивысшего расцвета. Даже в самых интимных местах — в душевых, в санузлах, в личных каютах — были встроены устройства, фиксировавшие каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. Человек переставал принадлежать себе — он становился объектом постоянного наблюдения, живым досье, которое непрерывно пополнялось.

И все это потом ложилось в основу уголовного обвинения. Любое неосторожное слово, любой жест, любой взгляд мог быть интерпретирован как враждебный. Система не искала правды — она искала повод. Видимо, об этом хорошо был осведомлен бывший судья, поэтому кровь отхлынула от его лица. Кожа побледнела, даже сероватый оттенок проступил на щеках. Он схватился за бок — резко, почти рефлекторно, словно боль пронзила его внезапно. Пальцы сжались в складке пиджака, и на мгновение он согнулся, едва заметно, но достаточно, чтобы выдать слабость. Скорее всего, больная печень снова дала о себе знать — последствия долгих лет злоупотреблений и нервного напряжения.

Но директор сумел за короткое время совладать собой. Он выпрямился, сделал глубокий вдох, и его лицо снова приняло привычное выражение — маску уверенности и контроля. Он тщательно разгладил костюм на том месте, где только что ладонями массировал больной бок, словно хотел стереть сам факт этой слабости. Провел пальцами по ткани, поправил складки, убедился, что все выглядит безупречно. Затем аккуратно подтянул галстук, выровнял его узел, провел рукой по воротнику. Кашлянул — сухо, с легкой хрипотцой — и произнес:

— Воронович, ты не на митинге — у меня в кабинете. Тут совсем иные порядки, учти это. Те, которые установлены были еще нашим великим человеком для отступившихся, неверующих и диссидентов — врагов нашего, народного благополучия. И у меня есть возможность исправить тебя, перевоспитать, так сказать, поставить на путь истинный... Именно сюда отправляет наше гуманное правосудие на перевоспитание. И мы возвращаем обществу полноценных граждан, патриотов и любящих идеи великого Каримова!

Тут Алексей хитро улыбнулся. Улыбка была едва заметной, но в ней чувствовалась насмешка — спокойная, холодная, уверенная.

— Вас сюда тоже выслали перевоспитываться?

— Чего-чего? — опять растерялся Исаев.

Он явно не ожидал такого поворота. Его лицо на мгновение потеряло выражение, словно он не сразу понял смысл сказанного. Брови чуть приподнялись, глаза моргнули чаще, чем обычно. Внутри него словно что-то дало сбой — привычная схема разговора, где он задает тон, а собеседник реагирует, вдруг нарушилась. Видимо, он не предполагал, что заключенный окажется не просто с твердым характером, но и достаточно интеллектуальным, чтобы вести настоящую дискуссию. А именно к дискуссии ни судьи, ни иные чиновники никогда готовы не были. Их мир был устроен иначе: есть правильное мнение — и есть неправильное. Есть линия партии — и есть отклонение от нее. Все остальное не обсуждается.

Алексей же продолжал, не давая ему времени прийти в себя:

— Ведь сюда набирают садистов и генетических убийц, а вы вроде бы аристократ, «белый воротничок», занимали достаточно высокую должность в столице, и почему вы теперь здесь? Предыдущие директора пребывали здесь не в лучшем настроении. Понятно, это не та среда, не та атмосфера... Здесь не курорт, и даже алкоголь с наркотиками не притупят тоску и страх. А вам хочется почитания, наслаждения, общения с высокородными... Но вас этого лишили... «Ислам Каримов» — это гигантская, но все же тюрьма, и вы тут как бы с нами на одном положении. И это не то, о чем мечтаете вы. И поэтому налегаете на алкоголь... заглушить боль в душе хотите...

Это был прямой и чувствительный удар. Он не был громким, не сопровождался криком — но бил точно в цель. Такие слова мог сказать только тот, кто видел насквозь, кто понимал не только внешнее положение человека, но и его внутреннее состояние. Алексей говорил спокойно, но в его голосе звучала уверенность человека, который не боится последствий. Даже смерти. Даже того, что стоит за ней.

На мгновение между ними повисла тишина. Исаев ощутимо напрягся. Его плечи чуть поднялись, пальцы непроизвольно сжались, а взгляд стал жестче. Внутри него явно происходила борьба — между желанием вспылить, сорваться, наказать, и необходимостью сохранить лицо, удержать контроль. Он понял, что в этом поединке уже начал проигрывать — не физически, а психологически.

— Я здесь, потому что меня направила сюда родина! — жестко парировал директор, делая ставку на силу и категоричность. Его голос стал громче, резче, в нем появились металлические нотки. Он словно пытался задавить собеседника не аргументами, а тоном, самой интонацией власти. — Я выполняю свой долг перед государством и обществом — воспитываю отступников и предателей. И заодно загружаю работой заключенных, ибо только труд очищает от скверны и не дает человеку впитывать в себя пороки и продукцию массовой культуры.

Он говорил быстро, почти без пауз, словно повторял заученную формулу, за которой прятался от настоящего разговора. В этих словах не было убежденности — только необходимость удержать позицию.

Однако Алексея этим нельзя было купить. Он даже не повысил голос, не изменил интонации:

— Не врите, господин Исаев, мне можете лапшу на уши не вешать. Я прекрасно знаю, что вы не у дел, и вас самого отправили сюда в ссылку — этот способ давно был испробован Исламом Каримовым в отношении чиновников. И вам дали шанс исправиться, вернуться в расположение семьи, если вы интенсифицируете добычу «гулия». Лишь только этот минерал спасает Узбекистан от кризиса... А вас водка с текилой — от гнусного пребывания здесь...

Бывший судья ошалело молчал. На его лице застыло выражение, в котором смешались растерянность, злость и какое-то почти животное недоумение. Он словно на мгновение выпал из привычной роли, лишился слов, которыми обычно прикрывался, как щитом. Тем временем Алексей спокойно подошел к шкафу и ткнул пальцем в мантию судьи за стеклом:

— Вы мечтаете вернуть эту униформу, вновь носить ее и вершить так называемое правосудие. Вы читали мне текст из книги Каримова, но сами мало верите в его лозунги. Вам нужна власть и материальный достаток. Демократия... реальная демократия – это помеха для ваших целей, ибо для общества в ином случае вы не представляете никакой цены. Вы бесполезный рудимент... Я знаю, что наш разговор записывается и автоматически транслируется на Землю, прямо в здание Министерства по демократизации и свободе, и вы хотели показать тамошнему руководству, как здорово разделываете меня, и этим самым набрать дополнительные очки. Увы, вы просчитались, и это вам зачтется минусом в личном деле. Министр Рашиджон Кадыров такого не прощает...

— Молчать! Не сметь говорить мне такие гадости! — завизжал Исаев, потеряв терпение. Он резко покраснел, лицо налилось кровью, на висках вздулись жилы. Но за этим всплеском ярости отчетливо проступал страх. Не тот, что возникает перед физической угрозой, а более глубокий, липкий, унизительный — страх разоблачения. Его глаза забегали, в них мелькнула паника, словно он на секунду представил, как запись действительно уходит туда, на Землю, и кто-то, сидящий в высоком кабинете, уже делает пометки в его досье. Губы задрожали, дыхание сбилось, он тяжело сглотнул. Кулаки сжимались и разжимались, пальцы побелели от напряжения. Он хотел ответить, раздавить, уничтожить собеседника — но понимал, что в этом разговоре уже проиграл.