Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 17)

И это бесило его больше всего. И все же... Воронович был заключенным. А он — директором. Здесь, в этих стенах, власть принадлежала ему. И реальность была на его стороне. Любого можно было «поставить на место» — быстро, жестко, без последствий.

Вздохнув и усилием воли взяв себя в руки, Исаев отвернулся и подошел к бару. Открыл дверцу — плавно, почти демонстративно. Внутри аккуратно стояли бутылки: виски, коньяк, водка, ликеры, экзотические напитки. Он больше не скрывал своей привычки «заливать глаза горючим» — напротив, словно подчеркивал ее.

Он выбрал текилу. Налил себе в стакан. Прозрачная жидкость заискрилась под светом люстры, словно живая, играя бликами. В ней отражались лампы, превращаясь в дрожащие огоньки, будто маленькие звезды, заточенные в стекле. Исаев на секунду задержал стакан в руке, наблюдая, как жидкость колышется, затем медленно повернулся к Алексею.

Его глаза прищурились. В них снова появилось выражение превосходства — натянутое, но настойчивое. Он вернул себе привычную роль.

Да, это он был здесь вершителем судеб. На орбите Нептуна не существовало законов, кроме его воли. Здесь он мог сломать любого, превратить в ничто, заставить молиться, просить, ползти. Здесь он был всем: и судьей, и богом, и палачом. И, похоже, именно последней ролью он решил сейчас воспользоваться.

— У нас есть устройства, которые своими возможностями причинять боль и ущерб здоровью человека поразили бы святых инквизиторов, — делая глоток текилы, произнес Закир. Его голос стал ниже, медленнее, в нем зазвучала мрачная гордость. — Например, кнохенскоп — это прибор, способный превратить в порошок кости, при этом не затрагивая никакие сосуды, органы, живую мягкую ткань. Представляешь, человек превращается в червяка. Лежит такая образина, извивается, а ни встать, ни пойти не может — нет скелета. Просто разумное мясо — и все! Смотри!

И с этими словами директор нажал на кнопку на столе. Тотчас вспыхнул экран голографического монитора. Перед ними развернулось изображение — не постановка, не симуляция, а реальная запись.

Кричащего и бьющегося в страхе человека в тюремной робе трое вертухаев в черной униформе тащили к массивному устройству и буквально впихивали под огромный стеклянный колпак. Тот упирался, дергался, пытался вырваться, но его держали крепко. Его лицо было перекошено от ужаса: глаза расширены до предела, рот открыт в беззвучном крике, губы дрожат. Он уже знал, что с ним будет — и именно это знание делало его страх таким отчаянным.

Охранники, напротив, гоготали. Для них это было зрелище, почти развлечение. Один что-то выкрикнул, другой толкнул заключенного сильнее, третий ухмылялся, наблюдая за происходящим.

Женщина в белом комбинезоне со знаками Красного Креста спокойно подошла к панели управления и начала вводить команды. Ее движения были точными, механическими, лишенными всяких эмоций. Она работала, как техник, выполняющий обычную операцию.

В следующее мгновение мощные соленоиды под днищем устройства загудели. Звук был низкий, вибрирующий, будто сам воздух начал дрожать. Заискрились спирали, вспыхнули короткие разряды, и стеклянный колпак начал покрываться мутным туманом.

И все же происходящее внутри было видно. Сначала тело человека словно дернулось, напряглось. Затем его контуры начали расплываться. Грудная клетка потеряла форму, будто просела внутрь. Ноги стали мягкими, бесформенными. Руки обвисли, как тряпки. Голова, еще мгновение назад четко очерченная, начала деформироваться, словно лишилась внутренней опоры. Кости превращались в порошок.

Человек еще двигался, еще дергался, но это уже были не движения тела — это были судорожные, бессмысленные сокращения мягкой плоти.

Через пять минут все было кончено. На дне колпака копошилась бесформенная биомасса, завернутая в остатки одежды. Она медленно шевелилась, извивалась, словно огромный червь. Никаких очертаний человека больше не было. Только ткань, наполненная жизнью, но лишенная структуры, лишенная опоры, лишенная возможности существовать как человек. Было ясно, что эта плоть не сможет долго жить. Ведь кости держат структуру. Без них человек мгновенно «обмякнет» — тело расплывётся, как мешок с мягкими тканями. Но это ещё не самое страшное. Скорее всего, в этом случае произошел мгновенный коллапс грудной клетки, так как рёбра удерживали лёгкие и сердце. Без них лёгкие не смогли расширяться - и дыхание остановилось, а сердце оказалось сдавленным окружающими тканями. Это привело к быстрой смерти от удушья. Известно, что череп защищает мозг. Без него оба полушария оказались под давлением мягких тканей, сосуды повредились и возникло тяжёлое нарушение работы центральной нервной системы. Не стоит забывать также, что костный мозг производит клетки крови. Его исчезновение означает прекращение образования эритроцитов, лейкоцитов и тромбоцитов, однако смерть пришла раньше...

Жуткое зрелище. Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не страх в привычном смысле — скорее, физическая реакция организма на нечто противоестественное, выходящее за пределы допустимого. Даже для него, привыкшего к жестокости, это было за гранью.

— Это бывший поэт Арип Абдуллаев, гадина сочиняла стихи против власти даже здесь, и мне пришлось провести эту экзекуцию в назидание другим, — с явным, почти сладостным удовлетворением произнес Исаев, лениво откидываясь в кресле и делая медленный глоток текилы. Жидкость обожгла ему горло, но он даже не поморщился — наоборот, прикрыл глаза, словно смакуя не столько напиток, сколько воспоминание о содеянном. В его лице читалось то странное, извращенное наслаждение, какое испытывает человек, полностью уверенный в своей безнаказанности и праве распоряжаться чужими судьбами. Для него это была не работа — это было творчество, искусство, где материалом служила человеческая плоть и сознание.

— Теперь это транслируется каждый день по внутреннему телевидению, и каждый обязан смотреть этот момент... — продолжил он, слегка наклоняясь вперед, будто делился особенно приятной тайной. — Но ты не поверишь — он не умер! Мы же в космосе!.. Знаешь, Воронович, то, что я сделал — это еще не все. Не имея костей, человек испытывает жуткую боль, так как органы давят друг на друга, и жить он может только в условиях невесомости. У нас есть даже свой виварий для таких созданий, гы-гы-гы...

Он расхохотался — громко, с хрипом, хлопая себя по животу, который затрясся под тканью мундира, словно отдельное живое существо. Затем, не переставая улыбаться, протянул руку и нажал на один из светящихся штекеров.

Экран мигнул — и перед глазами возникло нечто, от чего внутри у Алексея все похолодело. Огромная стеклянная емкость, уходящая вверх и в стороны, теряясь в полумраке помещения, была заполнена мутноватой жидкостью, в которой медленно, почти невесомо, плавали тела. Если их вообще можно было назвать телами. Они уже давно перестали быть людьми: искривленные формы, лишенные привычной анатомии, с мягкими, бесформенными контурами, из которых торчали странные отростки, похожие то ли на щупальца, то ли на корни растений. Где-то виднелись глаза — по одному, по два, а иногда десятками, разбросанные по поверхности, как пузыри. Некоторые существа судорожно дергались, другие едва шевелились, словно погруженные в вечный сон, но даже в этом состоянии в них угадывалось что-то мучительное, живое, страдающее. Их кожа — если это можно было назвать кожей — была полупрозрачной, с синеватым или сероватым оттенком, под ней медленно двигались темные тени внутренних органов, лишенных опоры, сдавленных, деформированных.

Это было не просто следствие пыток — это была изуродованная эволюция, порожденная радиацией, излучением Нептуна и его спутников, смесью человеческого и чего-то чуждого, непонятного, чужого самой природе.

Алексея передернуло. Холод пробежал по позвоночнику, сжав грудь так, что стало трудно дышать. Он инстинктивно отвел взгляд, но уже через секунду заставил себя снова посмотреть, будто проверяя, не привиделось ли ему это. Нет — кошмар был реален.

Исаев заметил реакцию сразу. Его губы растянулись в еще более широкой улыбке. Он любил такие моменты — когда человек впервые сталкивается с настоящим ужасом, когда страх проникает глубоко внутрь, ломая сопротивление, превращая волю в пепел. В его понимании именно страх был самым надежным инструментом управления.

— Да, это полулюди... — протянул он с деланой задумчивостью, словно рассуждал о каком-то научном феномене. — Беспозвоночные, бесхребетные... Безмозглые, ибо уже не мыслят как люди, а как нечто иное... Это почти инопланетяне. Виварий присоединен к станции, и там нет гравитации. Но это, — он небрежно махнул рукой в сторону экрана, — просто музей уродов. Настоящие развлечения у нас гораздо интереснее.

Он сделал еще глоток, облизнул губы и продолжил уже почти с азартом, как человек, рассказывающий о любимом хобби:

— Есть, например, камера, которую мы называем «подвал гестапо». Там... масса возможностей. Мы заменяем кровь на специальную жидкость — она медленно разъедает плоть изнутри, и человек чувствует, как растворяется, но не может ничего сделать. Или пришиваем к одному телу сразу три головы — представляешь, какой цирк? Они пытаются говорить, спорят, кричат... очень забавно. Иногда сращиваем людей, как сиамских близнецов, только без всякой логики — рука к спине, нога к шее... А я, — тут он прищурился, — люблю запускать марсианских червяков в кровеносные сосуды. Они пьют кровь, высушивают тело... и получается такая аккуратная мумия. Очень эстетично.