Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 19)

Comandante Che Guevara»26.

Исаев испанского языка не понимал, но эту песню знал — слишком уж часто она звучала в архивных хрониках, в старых фильмах, в документальных сводках о давно ушедших революциях. Поэтому он с любопытством посмотрел прямо в глаза журналисту, словно пытаясь разглядеть в нем не человека, а явление, и, чуть скривив губы, хмыкнул:

— Ошибся… — протянул он. — Языком этим ты, оказывается, владеешь… Интересно.

Он сделал шаг в сторону, сцепив руки за спиной, и начал медленно расхаживать по кабинету, как преподаватель перед аудиторией, уверенный в своем превосходстве.

— Я знаю твою кличку, Воронович. Ту, что дали тебе друзья. В картотеке Министерства есть полное досье на тебя. — Он бросил быстрый взгляд через плечо. — Ты — революционер. Человек, который, как тебе кажется, борется с несправедливостью, за счастье народа. Красиво звучит, не спорю.

Он остановился и ткнул пальцем в сторону стола, где лежали электронные носители.

— Только вот твое оружие — не автомат и не базука, а перо и бумага. Точнее — Всепланетная киберпаутина. — В голосе его зазвенела насмешка. — Ты воюешь словами. Иллюзиями. Тенями.

Он наклонился ближе:

— А знаешь, в чем проблема? Ты борешься с тенью… с самим собой. Систему тебе не сломать. На ней базируется все наше государство. А государство, милый мой, — это мощная машина. Никому ее не одолеть.

Алексей чуть нахмурился, но голос его остался ровным:

— Время покажет. Государства появлялись и исчезали. Это тоже история. И диалектика.

Исаев усмехнулся, будто услышал наивную детскую реплику.

— Эпоха романтиков закончилась со смертью реального Че в конце шестидесятых годов прошлого столетия, — лениво произнес он. — Революция — это самообман. Даже если вы свергнете одного диктатора, на его место придет другой. Разве Сталин был лучше Ленина?

Он развел руками:

— Диктаторы — это естественный этап человеческого развития. Наивысшая стадия исторического процесса. Они ведут свои народы к процветанию.

Алексей холодно посмотрел на него:

— Да, конечно. Гитлер привел немецкую нацию к полному краху. Пол Пот уничтожил половину страны. В Северной Корее до сих пор тоталитаризм и династия Ким Чен Ира у власти. — Он чуть наклонил голову. — Узбекистан недалеко ушел. То же мракобесие, только прикрытое ширмой псевдодемократии.

Исаев устало вздохнул, словно спор ему наскучил. Он допил текилу, поставил стакан с легким стуком и произнес уже без прежнего огня:

— Я прочитал твое досье, Воронович. Ты отслужил в армии, сержант запаса. Имеешь хорошую военную подготовку. Потом закончил вуз, работал в аналитическом отделе Министерства иностранных дел, летал с делегациями на Луну и Марс… — Он повернул голову. — И вдруг сменил политические ориентиры. Почему?

Он подошел ближе:

— У тебя была прекрасная карьера. Что тебя не устраивало? Ведь ты был с нами в одной лодке. — В голосе прозвучало почти искреннее недоумение. — Чем тебя прельстила профессия писаки? Человека, который сует нос во все дыры?

Не дожидаясь ответа, Исаев подошел к иллюминатору. За стеклом, в холодной бездне космоса, медленно скользили спутники Нептуна — Наяда и Таласса. Они выглядели как гладкие, почти идеальные шары, тускло освещенные далеким солнцем, словно бильярдные шары, пущенные чьей-то невидимой рукой по бесконечному столу Вселенной. Их поверхности были испещрены кратерами и трещинами, а редкие блики света придавали им призрачную, почти нереальную красоту. Любой художник отдал бы многое, чтобы запечатлеть эту картину — величественную, холодную, безмолвную.

Но Исаева космос не интересовал. Он стоял у стекла скорее по привычке, чем из восхищения — человек приземленный, любящий не звезды, а зарплату, должность и власть.

Алексей же несколько минут молча смотрел туда, за пределы тюрьмы, будто пытался удержать в памяти хоть что-то живое и настоящее. И только когда спутники скрылись за корпусом станции, он тихо сказал:

— Мне трудно это объяснить… Иногда человеку приходит понимание, что не все хорошо в нашем королевстве. Что он защищает не те ценности… — Он перевел взгляд на Исаева. — Тогда он меняет свою жизнь. Резко. Без оглядки.

Он сделал паузу и добавил уже тверже:

— Я тоже прошел через это. И понял, что обязан бороться с системой… — В голосе его зазвенела решимость. — И начну с летающей тюрьмы.

Слова прозвучали неожиданно даже для него самого.

В этот момент Исаев резко схватился за бок и тяжело задышал. Лицо его на мгновение побледнело, губы дрогнули, а пальцы судорожно сжались, словно внутри что-то рвануло и отозвалось резкой болью. Он согнулся, опираясь на край стола, и несколько секунд молчал, стараясь взять себя в руки.

Алексей наблюдал за ним внимательно. «Печень…» — мелькнула мысль. — «Проблемы серьезные».

Директор опустился в кресло, тяжело выдохнул, закрыл глаза на секунду, затем медленно открыл их и, уже более глухим голосом, произнес:

— Значит так, дорогой мой революционер… — он сделал паузу. — Выбрось из своей дырявой башки всякие идеи бунта или восстания на “Исламе Каримове”.

Он поднял взгляд — теперь в нем не было ни смеха, ни иронии, только холодная решимость.

— Я подавлю любой протест. С жестокостью. — Он слегка наклонился вперед. — На то мне даны власть и полномочия. Здесь я вам и бог, и дьявол.

Он постучал пальцем по столу:

— Думай лучше о том, как остаться в живых. Как заработать очки для прощения. Работай. Исполняй приказы. — Он прищурился. — Я мог бы пойти тебе навстречу… если бы ты…

— Что именно? — спокойно спросил Алексей.

Исаев усмехнулся.

— Скажем так… — протянул он. — Ты бы писал хорошие статьи о нашей жизни здесь, у орбиты Нептуна. Я размещал бы их на сайтах «Гули.Уз», «Горизонт.Уз», «Пресс-Уз.Инфо»27, распространял по сети Interplanet…

Он развел руками:

— Тебя уважают. К твоему мнению прислушиваются. Ты мог бы повлиять на мировоззрение людей. Сделать их более… дружелюбными к нашей стране. К правлению Каримовых.

Он наклонился ближе, почти шепотом:

— Взамен я скостил бы тебе треть срока. И дал бы отличную характеристику для амнистии.

Алексей тихо хмыкнул:

— Гм…

Но Исаев не уловил иронии.

— Есть и другой вариант, — продолжил он уже деловым тоном. — Мне нужны информаторы. Я чувствую — на борту что-то зреет. Бунт. Заговор. Но кто? Когда?

Он впился взглядом в журналиста:

— Если ты узнаешь и сообщишь мне… я, даю честное судейское слово, постараюсь вытащить тебя отсюда как можно быстрее.

Алексей резко поднял руку, останавливая его.

— Извините… — сказал он твердо. — Но вы не того просите.

Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза директору. И продекламировал:

«Коль я умру — не стоит плакать,

Недолог был мой тихий век.

К чему у гроба горько каркать?

Я всё прошёл. Я — человек.

Стою меж Светом и провалом —

Куда направят, не решу.

Дышать ли розовым дыханьем,

Иль смрадом тьмы — не попрошу.

Отвечу я за всё, что было,

И за упущенный свой час,

За то, что в сердце вдруг остыло

И не согрело в нужный раз.

Мне крылья ангела — не к спеху,