Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 20)

Я не безгрешен, как и все.

Но честь не продал я для смеха,

И не терял себя в толпе.

Я не предал и не унизил,

Не лгал, не крал и не молил,

И зло в душе я не приблизил,

И подлецов не возводил»

Директор с удивлением смотрел на заключенного. Ему никто стихи не декламировал в его же кабинете. А Алексей продолжал:

— Подобные предложения для меня неприемлемы. Сколько бы раз вы ни спросили — ответ будет один.

Он слегка подался вперед:

— Нет.

В этот момент замигал селектор внутренней связи — маленький прямоугольник на панели ожил тревожным зеленоватым светом, который то вспыхивал, то гас, отбрасывая на металлическую поверхность стола рваные отблески, словно нервно подрагивающий пульс самой тюрьмы. Тонкий, едва уловимый писк сопровождал сигнал, но в напряженной тишине кабинета он звучал раздражающе настойчиво.

Позеленевший от злости Исаев резко повернулся, шагнул к столу и с силой ткнул пальцем в клавишу, будто хотел не включить связь, а раздавить ее:

— Что надо? — рявкнул он, не скрывая раздражения.

По ту сторону, похоже, давно привыкли к такому обращению. Женский голос ответил спокойно, четко, без малейшей дрожи — ровный, отработанный, словно принадлежал не человеку, а механизму:

— У нас все готово к операции... Донор на столе...

— Ах, Светлана, хорошо, сейчас приду, — мгновенно изменился Исаев.

Его лицо буквально преобразилось: в глазах вспыхнул жадный, почти детский блеск, уголки губ поползли вверх, и вся прежняя злость куда-то исчезла, уступив место возбуждению, предвкушению.

Он нажал на кнопку вызова охраны. Дверь открылась почти сразу, и в кабинет вошел бронированный солдат — массивная фигура в темном защитном костюме, с глухо звякнувшими при шаге элементами брони, словно он был частью машины, а не человеком.

— Вызывали, Закир-ака? — отчеканил он.

— Кто доставил этого заключенного ко мне?

— Рядовой Гулямов из сектора приема заключенных! — выкрикнул солдат, вытягиваясь по струнке так, что, казалось, позвоночник его сейчас треснет. Глаза его буквально вылезли из орбит от усердия, на висках проступили жилы, а дыхание стало частым, будто он готовился к прыжку.

Исаев хмыкнул, медленно покачав головой:

— Как — Гулямов? Акмаль? Он самый?.. Гм... Рядовой?.. — брови его взметнулись вверх, словно испуганные птицы. — Он же был год назад подполковником Отдела въезда-выезда и гражданства Мирзо-Улугбекского районного отделения Министерства... Разжаловали, значит... писульку кто-то накатал, подставили... Ну, поделом ему...

Он скривился в подобии усмешки.

— Только мне о его переводе не доложили... Хотя кто будет докладывать начальству о каком-то рядовом вертухае? — он махнул рукой. — Ну-ка, пусть войдет. Хочу посмотреть ему в глаза.

— Хоп булади! — отозвался солдат и мгновенно исчез за дверью.

Не прошло и нескольких секунд, как в кабинет буквально влетел сопровождавший Алексея надзиратель.

Гулямов выглядел так, будто его выжали и снова бросили в жизнь. Лицо его было изуродовано шрамами — грубыми, неровными, пересекающими кожу, словно кто-то пытался стереть с него прежнюю личность. Но при этом на этом лице ясно читалось одно — жгучее, болезненное желание угодить начальству. Оно проступало в каждом движении, в напряжении мышц, в неестественно вытянутой шее, в нервных подергиваниях губ. Это было выражение человека, который когда-то сам принимал такие поклоны, купался в них, считал их естественными, а теперь оказался по другую сторону — униженным, сломанным, но не избавленным от привычки подчиняться.

Исаев медленно подошел к нему, остановился почти вплотную и стал рассматривать с откровенной насмешкой. Еще несколько лет назад они находились почти на равных — встречались в стенах Министерства, сидели на одних совещаниях, поднимали бокалы на торжественных приемах, обсуждали судьбы людей, не придавая им значения.

А теперь перед ним стоял жалкий, сжавшийся человек, который боялся даже поднять глаза. В его позе не осталось ни тени прежней уверенности, ни намека на самолюбие. Плечи были опущены, спина согнута, руки прижаты к телу, будто он пытался занять как можно меньше пространства, стать незаметным, исчезнуть. Обычный раб системы. С садистскими наклонностями, которые никуда не делись, и с холуйской душой, которая только усилилась под давлением страха. Гулямов приложил руку к сердцу и замер в полупоклоне, ожидая приказа. Вся его фигура словно кричала: «Скажи — и я сделаю. Прикажи — и я упаду на колени».

Если бы Исаев сейчас повысил голос, тот без колебаний рухнул бы на пол, стал бы просить прощения за то, чего не совершал, просто потому, что хозяин не мог ошибаться. Директор на секунду задержал взгляд на его лице. Где-то глубоко внутри мелькнуло слабое, почти незаметное чувство — не то жалость, не то воспоминание о собственном падении. Ведь и он когда-то был наказан доносом, опущен, унижен.

Но показывать это было нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Иначе этот человек мог бы неправильно понять — почувствовать слабину, попытаться выровнять отношения, перейти на панибратство. А этого допускать нельзя, таковы правила игры «курятник»28, такова жизнь в Узбекистане, ибо сейчас этот Гулямов был просто пешкой на «Исламе Каримове», мелким человечком, на которого и не стоит обращать внимания. Тюрьма есть тюрьма. И субординация — это не дружба. Это порядок. Это власть. Это страх. С другой стороны, сама ситуация приносила Исаеву извращенное удовольствие. Он ощущал, как приятно — иметь возможность унизить того, кто когда-то стоял рядом, показать ему его новое место, втоптать в грязь остатки прежнего достоинства.

Но он сдержался. Не сейчас. Не при заключенном.

— Ладно... рядовой, — произнес он наконец, нарочито выделяя последнее слово.

Он даже не попытался назвать Гулямова по имени — это тоже было частью игры, частью системы, частью того самого «курятника», который существовал везде — и на Земле, и здесь, у Нептуна.

Исаев указал пальцем на Алексея:

— Вот этого типчика доставишь в сектор «Ц». Пусть поработает на добыче «гулия». Немного поразмыслит над тем, что здесь следует вести себя иначе...

Он сделал паузу и добавил, с легкой усмешкой:

— У него статус «П». Сам понимаешь, что это значит...

— Да-да, ака, я все выполню так, как вы скажете, — торопливо закивал Гулямов, сгибаясь еще ниже, почти ломаясь пополам в своем подобострастии. Спина его выгнулась так, что Исаеву на мгновение даже захотелось пнуть его — просто так, ради удовольствия, ради подтверждения собственной власти.

Но он сдержался. Жизнь здесь была слишком непредсказуемой. Сегодня ты — директор. Завтра — рядовой. А послезавтра — заключенный. И потому, глядя на Гулямова, Исаев невольно подумал, что мог бы оказаться на его месте. И от этой мысли ему стало на секунду не по себе. Но лишь на секунду.

Тут Закир повернулся к заключенному, продолжавшему рассматривать помещение:

- А ты, Воронович, не торжествуй, победа пока не за тобой! Не ты систему, а она тебя сломает – я тебе это обещаю, - после чего сделал жест пальцами, типа, Гулямов, выводи его из кабинета.

Алексей вышел из кабинета, но успел заметить, как Закир, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, кряхтя и сдавленно охая, прижимал ладонь к правому боку, словно пытаясь удержать внутри расползающуюся боль, и, сутулясь, поплелся к узкому боковому коридору, скрытому за панелью с мигающими индикаторами; там, вероятно, находился запасной выход или медицинский отсек, где директор мог позволить себе слабость, недопустимую на глазах подчиненных. Впрочем, эта сцена не вызвала у Алексея ни сочувствия, ни злорадства — лишь холодную настороженность: слова об «операции» и «доноре» застряли в сознании, как заноза, и не давали покоя, а упоминание загадочного статуса «П» вызывало еще больше тревоги. Он не помнил, чтобы в приговоре суда фигурировало нечто подобное; значит, это было добавлено уже здесь, по пути, чьей-то невидимой рукой, и в этом «П» чувствовалось нечто зловещее, словно дополнительный приговор, вынесенный без суда и следствия.

Глава 3. Знакомство с сокамерниками

Гулямов повел его по коридору в сторону сектора размещения. Синяя стрелка на стене тускло светилась, указывая путь, и ее холодный свет делал лица людей еще более мертвенными. Надзиратель шел чуть впереди, дергая цепь, соединявшую заключенных, и бормотал себе под нос грязные ругательства, в которых было больше злобы на собственную судьбу, чем на тех, кого он сопровождал. В его голосе сквозило озлобленное недоумение: еще недавно он был подполковником, человеком, перед которым дрожали чиновники и простые граждане, а теперь — всего лишь винтик в механизме, затерянный у черта на куличках, среди холодного космоса и чужой власти, где его самого могли в любой момент раздавить, как насекомое. Его плечи были напряжены, спина слегка согнута, словно он постоянно ожидал удара — не физического, а того унижения, которое разъедает человека изнутри, медленно, но неотвратимо.

Их судьбы, как ни странно, пересеклись на этой проклятой орбите, но в разных ролях: один — заключенный, другой — надзиратель, и оба были выброшены системой, которой когда-то служили или противостояли. Только у Исаева еще оставалась власть, пусть и хрупкая, а у Гулямова — лишь жалкое подобие прежнего положения, которое держалось на страхе и подхалимстве. В памяти надзирателя, судя по его тяжелому дыханию и сжатым кулакам, всплывали картины прошлого: банкеты, совещания, разговоры с теми, кто сейчас, возможно, даже не вспоминал о его существовании, — и от этого становилось еще горше.