Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 22)

Это был тоже узник, только привилегированный, из тех личностей, кто выслужился перед администрацией и получил право быть руководителем. Типа главный раб над рабами. Только он не работал, а контролировал, чтобы остальные исправно трудились, не ленились и не собирались в группы, поскольку это воспрещалось — считалось, что таким образом устраняется опасность заговора или бунта. Он следил, чтобы никто не крал «гулий» или еще что-либо ценное на корабле, хотя сам, возможно, имел доступ к мелким «излишкам».

Был он, естественно, и осведомителем, информирующим администрацию о политической благонадежности каждого. О чем говорит, как смотрит, с кем общается — все это фиксировалось и передавалось наверх. Как именно он узнавал мысли и настроения людей — оставалось загадкой. Возможно, просто подслушивал, возможно, провоцировал разговоры, возможно, люди сами, не выдерживая давления, проговаривались.

Он также распределял еду и определял трудовой распорядок, решал, кому и когда можно отдохнуть, а кому — нет. В его руках была мелкая, но реальная власть, и он пользовался ею с удовольствием. Иногда он решал, может ли тот или иной заключенный посетить женский отсек — если заслуживал такое «поощрение». Не будем скрывать, на «Исламе Каримове» существовала принудительная проституция, и услугами женщин пользовались практически все, кто обитал тут. Правда, для охраны и обслуживающего персонала были отдельные дамы — «чистые», без мутаций и инфекционных заболеваний, тщательно отобранные и контролируемые. Для остальных же — что останется.

— Бригадир Ешуа Коскинович Файзуллазаде по вашему приказу прибыл! — несколько вяло и сухо доложил мужик, приложив руку к сердцу.

Акцент выдавал в нем кавказца, возможно из Северной Монархии Азербайджана. Алексей присмотрелся к нему внимательнее. Перед ним стоял человек неприятный уже с первого взгляда — не столько внешне, сколько по внутреннему ощущению. Было видно, что это очень хитрый и мерзкий тип. Его выдавали глаза — недобрые, подозрительные, вечно бегающие, с каким-то липким блеском жадности. Такие глаза не смотрят прямо — они оценивают, выискивают слабость, запоминают, где можно укусить безнаказанно.

При этом его грудь как бы выдвигалась вперед, неестественно выпирая под робой, словно там были какие-то шары или плотные наросты, создающие странную округлость силуэта. Движения из-за этого казались немного неуклюжими, словно центр тяжести смещался вперед. «Может, заболевание какое-то?» — подумал Алексей, отметив про себя эту деталь.

Представившись, Файзуллазаде косо посмотрел на журналиста. В этом взгляде не было ни интереса, ни уважения — только мгновенная оценка и холодное неприятие. Скорее всего, Алексей ему не понравился сразу. Он почувствовал в нем нечто опасное — человека с твердым характером, которого не так-то просто сломать. А таких бригадир не жаловал. С ними было больше хлопот, меньше выгоды и больше риска.

— А где инфа на себя? Погоняло какое? — грозно спросил Гулямов, протягивая руку к электрошокеру.

В его голосе звучало раздражение, переходящее в агрессию. Ему хотелось наказать этого нагловатого мужика за столь сухое, почти равнодушное отношение к себе — сотруднику Министерства по демократизации. Его рука легла на рукоять устройства почти с удовольствием, как будто он уже предвкушал разряд.

— Почему не доложил? Решил, что уже срок отмотал, падла? Или уже «пахан» зоны?

В этих словах прорывалась не только служебная грубость, но и личная обида. Ему было необходимо, чтобы перед ним трепетали. Чтобы боялись, унижались, прогибались. Потому что несколько лет назад, на Земле, все было иначе. Там перед ним действительно лебезили, ловили каждый его взгляд, пытались угодить, заслужить одобрение. Люди ползали перед ним — буквально или фигурально. Он был фигурой. А здесь… здесь он был всего лишь винтиком в системе, хоть и с дубинкой в руках. И это коробило его душу, раздражало, подтачивало изнутри. Поэтому он компенсировал это жестокостью.

Файзуллазаде испуганно посмотрел на него и вытянулся в струнку, что грудь прямо вспухла еще сильнее, будто надулась изнутри. Лицо его вытянулось, улыбка исчезла, глаза на мгновение потускнели, уступив место осторожности. Он резко сменил поведение — из расслабленного стал подчеркнуто исполнительным.

После чего, смотря поверх головы Акмаля, выложил на одном дыхании:

— Двести тридцать вторая статья Уголовного кодекса Демократической Республики Узбекистан, часть вторая, пятнадцать лет лишения свободы, отмотал пять лет. За особые заслуги перед государством и примерное поведение переведен в должность бригадира сектора «Ц»! Именуюсь Бакинцем по реестру администрации!

— Так-то, — пробурчал охранник, возвращая руку в прежнее положение. — Значит, так, Бакинец. Вот это заключенный Воронович, личный контроль господина Исаева, поэтому ты несешь ответственность головой за него, то есть чтобы он все знал и выполнял! Статус у него «П», поэтому и работа соответствующая! Будешь ежедневно докладывать в координационный центр, что и как о нем! Вопросы есть?

— Никак нет, господин начальник! — бодро ответил Ешуа Коскинович, топнув левой ногой, как того требовали правила, и ударив кулаком правой руки по груди. — Слава Гульнаре Каримовой! Гип-гип-ура президенту Абдугани Каримову! Почтение директору Закиру Исаеву и уважение всем работникам надзирательской службы!

— Слава, слава... Все, ступайте оба, — сказал Гулямов, ткнув Алексея в спину, мол, не стой, как истукан, проваливай в люк, да поживее.

Журналист не стал спорить и пролез через него. Металлические края люка были холодными, слегка шершавыми, на них чувствовались следы износа — царапины, потертости. Вслед за ним протиснулся Файзуллазаде и закрыл за собой люк. Но сделал это не из-за вежливости.

— Таковы правила, — пояснил он, поворачивая запорный механизм до характерного щелчка. — Каждый отсек должен быть герметичен. Если метеорит пробьет обшивку или случится пожар, то погибнет только какая-то часть, но не весь корабль. Так что первое правило: всегда закрывать за собой люки! Кто не исполняет — получает штрафные баллы.

— Ясно, — коротко произнес Алексей, озираясь.

Это тоже был коридор, но уже иной — более узкий, с низким потолком, от которого по обе стороны отходили двери, ведущие в жилые отсеки. Сам коридор был длинным и упирался в закрытый люк, за которым доносился глухой гул и металлический лязг — там работали машины, возможно, перерабатывающие установки или добывающие агрегаты. Звуки были постоянными, монотонными, будто корабль дышал тяжелым, механическим дыханием. Освещение было тусклым, лампы давали желтоватый свет, от которого все вокруг казалось грязным и выцветшим.

Запах здесь стоял тошнотворный. Смесь пота, гниения, старой ткани, сырости и технических испарений. Вентиляция явно не справлялась, а фильтры, скорее всего, давно выработали свой ресурс и никто не собирался их менять. Забота об арестантах не входила в число приоритетов администрации.

Однако этот короткий ответ не очень понравился бригадиру. Он вплотную подошел к журналисту, почти нарушив личное пространство, и стал внимательно рассматривать его, словно под микроскопом. Его взгляд был неприветливый, желчный, скользящий по лицу, по глазам, по одежде, словно он пытался сразу определить, где у этого человека слабое место.

— Чувствую, что ты птичка особого полета... — протянул он, чуть прищурившись. — Здесь есть правило: когда входит сотрудник Министерства, то ты должен смотреть поверх его головы и доложить, кто такой, по какой статье сослан сюда и сколько уже отсидел. Если обычный служащий корабля, то только фамилию и сектор, где ты живешь и работаешь. У тебя ныне сектор «Ц». Ясно?

— Ясно, — спокойно произнес Алексей, словно это его совершенно не задевало.

Такая невозмутимость раздражала. В ней не было ни страха, ни желания угодить, ни даже внутреннего напряжения. Это бесило сильнее, чем открытое сопротивление.

— Далее, — продолжил Файзуллазаде, слегка подавшись вперед, — я — самый главный среди вас всех в этом секторе. Для вас судья, бог, отец. Что скажу — то и выполняйте. Станете перечить — сообщу куда следует, и будут проблемы. И это ты должен усвоить как третье правило.

— А сколько этих правил в тюрьме?

Вопрос прозвучал спокойно, даже с легкой тенью насмешки, и именно это больше всего задело Файзуллазаде. Он не терпел, когда заключенные не проявляли должного трепета. В его представлении любой, оказавшийся здесь, обязан был с первых секунд сгибаться, ловить каждое слово начальства и не сметь даже думать о равенстве.

Он рявкнул, резко подавшись вперед:

— Сколько надо, столько и есть! Четвертое правило: вопросы начальству, в том числе и мне, не задавать! Только я имею право спрашивать! Кем был на воле, урка?

— Журналист, — усмехнулся Алексей.

Ему и правда стало смешно. Этот человек изо всех сил пытался казаться грозным, важным, непоколебимым — словно от этого зависело его существование. В каждом его движении, в каждой интонации сквозило желание доказать свою значимость, утвердиться хотя бы здесь, среди тех, кто ниже по положению. Но вся эта наигранная суровость выглядела жалко и даже карикатурно. Перед ним стоял типичный подхалим и стукач — порода людей, которых не уважают нигде: ни в тюрьме, ни на свободе, ни в армии. Они всегда между — не свои ни там, ни здесь, и потому грызут тех, кто слабее, чтобы хоть как-то почувствовать власть.