Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 21)

Он сам уничтожил свою карьеру, когда решил, что может безнаказанно давить на тех, кто слабее, и не заметил, как наткнулся на более сильного хищника. Воспоминание об аресте, должно быть, до сих пор стояло перед глазами: резкий стук в дверь, люди в форме, холодный голос, зачитывающий ордер, и собственное отражение в стекле — растерянное, нелепое, не верящее в происходящее. Тогда он еще пытался что-то доказать, оправдаться, но система не слушает оправданий — она перемалывает.

А потом был суд — быстрый, беспощадный, формальный, где приговор уже был написан заранее, и слова судьи звучали как пустой ритуал. Его лишили всего за считаные часы: звания, власти, имени, даже прошлого, словно вычеркнули из жизни. А затем — отправка сюда, на «Ислам Каримов», где его окончательно добили. Лицо, изуродованное ударами электрошокера, до сих пор хранило следы той встречи с Ахмаджановым: кожа стянута, как плохо сшитая ткань, шрамы бугрились, делая выражение постоянной гримасой боли и злобы. Врачи лишь грубо залатали повреждения, не заботясь ни о внешности, ни о человеческом достоинстве — здесь это было лишним.

Пока Гулямов, скрипя зубами, шел вперед, погруженный в свои мрачные мысли, Алексей внимательно осматривался. Внутренности корабля поражали своей холодной функциональностью: бесконечные коридоры, пересекающиеся под прямыми углами, тяжелые герметичные двери, панели управления, испещренные огоньками индикаторов, глухие стены без единого иллюминатора — словно они находились не в космосе, а внутри гигантской металлической утробы, отрезанной от Вселенной. Здесь не было ни света звезд, ни ощущения пространства — только замкнутость и давление, как будто сама конструкция подавляла человека, заставляя забыть о свободе.

В цехах, мимо которых они проходили, кипела работа: люди, согнувшись, сортировали руду, управляли механизмами, таскали тяжелые контейнеры, и ни один не поднимал головы без необходимости. Их движения были механическими, отработанными до автоматизма, словно они давно перестали быть личностями и превратились в части производственного процесса. Над ними стояли охранники — по двое, по трое, — внимательно следя за каждым движением, и достаточно было одного взгляда на их лица, чтобы понять: любое отклонение от нормы будет наказано мгновенно и жестоко.

В воздухе стоял постоянный гул — низкий, вязкий, как будто сам корабль дышал, и это дыхание было тяжелым, усталым, но не прекращалось ни на секунду. Машины работали без остановки, перерабатывая руду, извлекая из нее драгоценные крупицы «гулия», ради которого и существовала вся эта адская конструкция. Алексей невольно задумался: сколько человеческих жизней скрыто в этих двух граммах на тонну, сколько боли, крови и страха впитала в себя эта руда, прежде чем превратиться в товар, за который платят миллионы.Заключенные не получали за это ничего — ни денег, ни свободы, ни даже надежды. Их труд был бесплатным, обязательным, навязанным, и единственным «вознаграждением» считалась иллюзорная возможность когда-нибудь получить прощение. Но даже в это мало кто верил: слишком много было тех, кто исчезал, не дожив до конца срока, растворяясь в недрах этой летающей тюрьмы, как будто их никогда и не существовало.

Проходя мимо цехов, Воронович заметил, что здесь немало и женщин, только в основном они трудились в ювелирных цехах – изготовляли украшения из золота, платины и «гулия» по дизайну, что чертила им сама Гульнара Каримова. Вдоль длинных столов под холодным светом ламп сидели фигуры в серых робах, склонившиеся над крошечными инструментами. Их пальцы, часто изуродованные мелкими травмами, работали с пугающей точностью, вставляя микроскопические кристаллы в оправы, выгибая тончайшие нити металла, спаивая звенья будущих ожерелий. На экранах перед ними мерцали трехмерные модели украшений — вычурные, перегруженные деталями, в которых чувствовалась претензия на роскошь, но не было ни вкуса, ни души. Иногда надсмотрщик подходил и резко бил по столу, если работа замедлялась, или хватал женщину за подбородок, заставляя поднять голову и показать глаза — живы ли, не «ушла» ли в себя. Ведь вся продукция затем продавалась в магазинах Солнечной системы под брендом Guli, выставляясь как символ изящества и статуса, за которым скрывался пот, кровь и сломанные судьбы.

Однако не следовало думать, что им было легче. Тюрьма есть тюрьма, и послабление не делалось никому, даже прекрасному полу. Более того, садисты-охранники больше всего любили измываться именно над ними, поскольку женщин было легче сломать и унизить. В их взглядах читалась особая жестокость — смесь презрения и похоти. Они могли нарочно испортить почти готовое изделие, чтобы заставить начинать заново, могли толкнуть, ударить, шепнуть на ухо что-то мерзкое, от чего женщина вздрагивала и сжималась. Иногда их уводили «для разбирательства», и возвращались они уже другими — с потухшими глазами, с медленными, осторожными движениями, словно боялись даже собственного тела.

Чем дальше углублялись они внутрь корабля, тем душнее становилось, грязнее и меньше роскоши. Воздух становился тяжелым, насыщенным запахами металла, пота, химических испарений. Если на этажах начальства и административно-надзирательного персонала было светло, на полу выстелены ковры восточной выделки, на стенах висели подсвечиваемые бра картины или статуи великих деятелей Демократической Республики Узбекистан, то для заключенных такой обстановки никто и не думал создавать. Здесь стены были голыми, серыми, местами покрытыми потеками и следами грязных рук. Освещение — тусклое, дерганое, лампы иногда мигали, создавая ощущение нестабильности. Пол был исцарапан, местами липкий, словно его никогда толком не мыли. Все вокруг дышало запущенностью и равнодушием.

Зато здесь было больше охраны, которая ревностно следила за работой подневольных людей, и вертухаи отрывались на них угрозами и издевательствами. Они ходили вдоль рядов, лениво постукивая дубинками по ладони или по стене, выкрикивали команды, оскорбления, смеялись. Любое замедление, любой неверный жест — и следовал удар. Кстати, мимо пронесли семь трупов, и Алексей понял, что умерли эти люди явно не от старости или болезни. Их тела лежали на грубых носилках, кое-как прикрытые тканью, но этого было недостаточно, чтобы скрыть следы побоев. Синяки, рваные раны, запекшаяся кровь, неестественно вывернутые конечности — все это говорило само за себя. Один из мертвецов был совсем молод, почти мальчишка, с разбитым лицом, другой — пожилой, с седыми волосами, но его тело было избито так же беспощадно. Никто не обращал на них внимания — их просто несли, как мусор.

Так шли они не менее получаса, встречая только изможденных зэков, которые на вид уже теряли человеческие очертания. Здесь попадались фигуры с выпуклостями на лбу или затылке, словно кость начала расти в неправильном направлении, образуя странные гребни. У некоторых уши свисали вниз широкими складками, напоминая паруса, у других руки были непропорционально длинными, с утолщенными суставами и вытянутыми, когтистыми пальцами, больше походившими на лапы доисторических существ. Кто-то передвигался, слегка наклоняясь вперед, будто позвоночник не выдерживал нагрузки, кто-то дергался, словно его мышцы перестали подчиняться. Эти мутации не были мгновенными — они происходили постепенно, исподволь, под воздействием космоса, радиации, условий жизни.

Алексею становилось не по себе, наблюдая за такими персонами. Внутри него возникало неприятное чувство — смесь отвращения и страха. Он понимал, что это не «другие», не какие-то чужие существа, а такие же люди, как он. И что через год-два он сам может измениться, утратить привычные черты, превратиться в нечто, что уже нельзя будет назвать человеком.

— Не отвлекаться! — зло говорил Гулямов, угрожая электрошокером, когда Алексей притормаживал и начинал внимательнее рассматривать проходивших мимо.

В голосе его звучало раздражение, но за ним скрывалось и нечто большее — личное. Ему хотелось поизмываться над этим журналистом. В родном Ташкенте он не раз становился объектом насмешек и ехидных статей, появлявшихся в сети Всепланетной киберпаутины. В тех текстах высмеивались такие, как он — грубые, ограниченные служаки, готовые на все ради карьеры и подачек сверху. Тогда он злился, скрипел зубами, но ничего сделать не мог. Авторы оставались неизвестными. Кто писал — выяснить экспертам Министерства удавалось не всегда, ибо те использовали специальные программы, изменяющие стиль, лексику и орфографию, сбивая любые попытки анализа. Никакая криминалистическая экспертиза не могла точно установить принадлежность текста конкретному человеку. И все же где-то глубоко внутри у Гулямова жила уверенность, что этот самый Воронович — один из тех, кто позволял себе смеяться над такими, как он. И сейчас у него был шанс отыграться.

Когда они дошли до сектора «Ц», Акмаль буркнул:

— Стоять, хайвон!.. Не двигаться и не задавать вопросов!

Потом он кнопкой на стене вызвал дежурного по сектору. Менее чем через минуту к ним из люка подскочил небольшого роста человек в красной полосатой робе. Он был худощав, почти костляв, с узкими плечами и длинной шеей. Тыквообразная голова, плешь, короткая борода в форме «испаньолка», желтые зубы и корявый нос, из ноздрей которого торчал пучок волос. Лицо вытянутое, с острым подбородком, на котором росла редкая, неухоженная щетина. Глаза — маленькие, бегающие, постоянно оценивающие, словно он привык выискивать опасность и выгоду одновременно. На губах играла угодливая, натянутая улыбка, которая тут же исчезала, стоило ему повернуться к заключенным. Руки его были нервными, подвижными, пальцы постоянно что-то теребили — край одежды, ремешок, собственные ногти.