Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 23)

Впрочем, Воронович прекрасно понимал, что при желании он мог бы разобраться с этим «начальником» без особых усилий. Служба в десантно-штурмовой бригаде не прошла даром. Его тело помнило, как двигаться, как бить, как уклоняться. Он знал, что способен в одиночку справиться с несколькими противниками. И это было не бравадой — однажды он уже оказался в подобной ситуации.

Тогда, возвращаясь поздним вечером домой, он подвергся нападению. Все произошло в подъезде — тесном, плохо освещенном, пахнущем сыростью и старой краской. Пятеро. Действовали слаженно, явно не случайные уличные гопники. Алексей сразу понял — это не просто ограбление. Слишком точно они выбрали момент. Слишком уверенно действовали. Скорее всего, его «заказали» именно сотрудники Министерства. Они знали, когда он вернется, будет ли один, и рассчитывали на быстрый исход.

Но просчитались. Схватка была короткой, резкой, почти молниеносной. Удары глухо отдавались в стенах подъезда, кто-то вскрикнул, кто-то выругался, кто-то с грохотом рухнул на бетонный пол. Алексей двигался быстро, точно, не давая им опомниться. Через минуту все было кончено. Пятеро нападавших лежали, корчась и издавая стоны, а он, тяжело дыша, просто переступил через них и поднялся к себе в квартиру, словно ничего особенного не произошло.

Вызывать карателей он не стал. Было очевидно — они где-то рядом, наблюдают, ждут результата. Сами приедут, сами разберутся со своими неудачниками.

Утром, когда он вышел из дома, подъезд был чист. Ни крови, ни следов борьбы. Только в углу валялся золотой зуб — выбитый прямым ударом из челюсти самого наглого из нападавших. Единственное напоминание о ночной «встрече».

— Жу-ур-на-лист? — икнул кавказец, и его глаза налились кровью. — Ага, понятно, писака хренов... ясно, почему у тебя статус «П»... Что же... не завидую тебе... Протяни руку!

Алексей уже знал, что будет дальше. Без лишних слов он вытянул кисть. Бригадир приложил к ней детектор, считав код под кожей, и, пробежав взглядом по данным, удовлетворенно кивнул:

— Да, теперь ты зарегистрирован у меня. Значит так, твоя камера вот эта, — он ткнул в ближайшую дверь.

Открыв ее при помощи кода, известного только ему как бригадиру, первым вошел внутрь и включил свет. Помещение оказалось небольшим, тесным. Вдоль стены стояли восемь коек, расположенных в два яруса. Металлические каркасы, тонкие матрасы, местами продавленные, с темными пятнами, происхождение которых лучше было не выяснять. У противоположной стены — узкий письменный стол с изрезанной поверхностью и старый телевизор, встроенный в нишу. Рядом — углубление, где находились унитаз и умывальник, отделенные лишь условной перегородкой. Два тусклых плафона на потолке давали блеклый свет. Все выглядело функционально, но предельно убого. Ничего лишнего, никакого намека на комфорт.

На полках стояли книги. Алексей лишь мельком взглянул на них и уже понял, что это за «библиотека». Тридцать пять сочинений Ислама Каримова в пластиковом издании, сорок два — Гульнары Каримовой и двенадцать — Абдугани Каримова. И все. Никакой другой литературы. Запрещено. Вредно. Не соответствует идеологии29.

Запах в камере был еще хуже, чем в коридоре. Тяжелый, липкий, въедающийся в легкие. Здесь вентиляция, похоже, работала из последних сил или вовсе не работала.

— Привыкнешь, не принцесса, — зло прошипел Бакинец, заметив, как лицо Алексея невольно исказилось.

В камере были люди. Они спали, укрывшись старыми, пропитавшимися потом и грязью одеялами. Кто-то лежал неподвижно, кто-то тихо постанывал во сне, кто-то дышал тяжело и хрипло. Ни один не проснулся от света и шума. Видимо, усталость была такой, что даже раздражители не могли вырвать их из забытья.

Свободным оказалось только одно место — на втором ярусе. На него и указал грязным пальцем Ешуа:

— Это теперь твоя кровать, можешь занять. Твоя смена начинается через три часа! Ты можешь поспать! Потом завтрак в кантине, после — работа, потом душ и политинформация!

— Чего-чего? Какая еще политинформация? — удивился Воронович. — Какая тут может быть политика, да еще с информацией? Тюрьма — это собрание партактива?..

Файзуллазаде аж позеленел от негодования. Его лицо исказилось, губы задрожали, а голос сорвался в неприятный фальцет:

— Слушай, остряк! Ты не дома, а в тюрьме! Такие шутки здесь не проходят! Пропустишь политинформацию — пеняй на себя!

— Понял, — пожал плечами Алексей.

Он не стал больше спорить и, ухватившись за холодный металлический край койки, легко забрался на верхний ярус. Матрас под ним прогнулся, но выдержал. Спавший снизу даже не пошевелился.

Бригадир выключил свет, пробормотал что-то на своем языке и вышел, захлопнув дверь. Алексея уже клонило ко сну. Тело, измученное долгим перелетом, напряжением, постоянной готовностью к худшему, наконец получило возможность расслабиться. Впервые за полтора месяца он оказался в горизонтальном положении, где можно было вытянуться, закрыть глаза и хоть ненадолго забыть обо всем.

Сознание поплыло, мысли стали расплывчатыми, и он сам не заметил, как провалился в сон. Ему снился восточный базар. Яркий, шумный, живой. Он шел между рядами, где на прилавках лежали горы фруктов — виноград, гранаты, дыни. В руках у него была лепешка, он отрывал от нее куски, заедал сладкими ягодами и улыбался. Продавцы приветливо махали ему, предлагали товар, смеялись. Девушки в ярких одеждах переговаривались, и их смех звучал легко и звонко. В воздухе витали ароматы специй, жареного мяса, свежего хлеба. Где-то играла музыка — веселая, живая, наполняющая пространство теплом.

Это был мир, которого уже не существовало. Потому что в реальности такого быть не могло. В Узбекистане давно не росли плоды. Земля была истощена, выжжена, лишена прежнего изобилия. Большинство продуктов завозили из других стран, и даже они были доступны далеко не всем. То, что он видел во сне, было лишь воспоминанием — или, может быть, иллюзией о том, каким когда-то был мир… и каким он уже никогда не станет.

Проснулся он резко, словно вынырнул из вязкой, липкой тьмы, где не было ни времени, ни тела — только давящее, бесформенное небытие. Чьи-то пальцы впивались в плечо, трясли его настойчиво, грубо, но без злобы, как трясут человека, которого нельзя будить, но иначе — нельзя. Алексей дернулся, вслепую отмахнулся, и в тот же миг на него обрушился свет — не просто яркий, а холодный, беспощадный, как хирургический прожектор. Он ударил по глазам так, что в голове вспыхнули белые искры, и пришлось судорожно зажмуриться, чувствуя, как веки дрожат, не в силах защитить.

Воздух был густым, спертым, пах чем-то металлическим, потом, озоном и еще — чем-то сладковато-гнилостным, как перегретая органика. Пол под ним вибрировал едва ощутимо, будто вся станция жила собственной тяжёлой, усталой жизнью.

Звуки ворвались сразу, без пощады: грохочущая, надрывная музыка, словно вывернутая на максимум старая запись; поверх неё — хриплое, сбивчивое пение, в котором не было ни строя, ни гармонии, только усилие; где-то сбоку гудел вентилятор, рвано, с перебоями, как больное лёгкое; и прямо в ухо, обжигая, ударил голос:

— Эй, вставай! Ты новичок, что ли? Вставай, пока не засекли! Иначе хреново будет! За неисполнение гимна — карцер на трое суток! Проклятый Зуфаров следит за всем!

Слова проскальзывали мимо сознания, цепляясь обрывками. Карцер. Засекли. Зуфаров. Ничего не понимая, Алексей почти скатился с койки, неловко ударился коленом о холодный металлический пол и, задыхаясь, наконец разлепил глаза.

И замер. То, что он увидел, на долю секунды выбило из него даже страх — осталась только пустота и тупое недоумение. В помещении стояло семь существ. Они стояли, приложив руки — или то, что заменяло им руки — к груди, и пели. Уже второй куплет. Их голоса сливались в нестройный, вязкий хор:

«Багри кенг узбекнинг учмас иймони,

Эркин, ёш авлодлар сенга зур канот!

Истиклол машъали, тинчлик посбони,

Хаксевар, она юрт, мангу бул обод!»30

Алексей моргнул, но картина не исчезла.

Первый… если это можно было назвать «первым», стоял ближе всех. Его тело словно спрессовали, лишили шеи, превратив в нечто квадратное, тяжёлое, сливавшееся в один массив. Из этого куба торчали шесть конечностей — три руки и три ноги, и каждая выглядела так, будто принадлежала разным существам: руки — когтистые, с длинными, изогнутыми пальцами, словно у хищной птицы, а ноги — короткие, но мощные, заканчивающиеся раздвоенными копытцами. Вместо носа у него зиял широкий, влажный зев, который то сжимался, то раскрывался в такт дыханию, а уши — длинные, мясистые, свисали вниз, как вялые лианы. Глаза же… глаза сидели не на лице — если у него вообще было лицо — а покачивались на тонких, полупрозрачных усиках, медленно вращаясь, будто ощупывали пространство.

Второй был синего цвета — не просто синего, а глубокого, почти морского, с переливами. Его кожа местами покрывалась плотной рыбьей чешуёй, особенно на голове, где она образовывала подобие панциря. Узкие, щелевидные глаза блестели влажно, без век, а тело было вытянутое, гибкое, неестественно длинное — словно бамбуковый стебель, только живой. Когда он пел, его грудная клетка почти не двигалась — звук будто исходил откуда-то глубже, из самого позвоночника.