Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 25)

Синий, чешуйчатый — тот самый, похожий на рыбу — едва слышно прошептал, наклонившись:

— Дай бог, чтобы не дотянулись до них лапы садистов…

Но тут же получил резкий толчок в бок от соседа. Тот даже не повернул головы, только коротко процедил сквозь зубы:

— Молчи. Забыл, что нас прослушивают?

Слова повисли тяжело, и на секунду все будто снова вспомнили, где находятся.

— Меня зовут Эркин Ахмедов, — сказал человек-капуста, протягивая руку. — Я когда-то был учёным. Может, обо мне вы слышали.

Алексей отшатнулся, не сразу поняв, что именно его поразило — протянутая рука или имя.

— Как… Ахмедов? — выдохнул он. — Эркин Баратович? Тот самый… которого десять лет назад наградили Нобелевской премией за открытие в области астрофизики? Академик?..

— Он самый, — усмехнулся тот, и в этой усмешке было не столько веселье, сколько усталое, ироничное принятие собственной судьбы. — Но награду я не получил, ибо меня на следующий день арестовали, за три часа осудили и этапировали на Нептун. Вкатили статью «Создание незаконных религиозных организаций» и «Участие в антиправительственных выступлениях». Статьи триста сорок вторая и четыреста первая, пункт второй.

Он говорил спокойно, без пафоса, как будто перечислял пункты научного доклада, а не собственный приговор. И в этом спокойствии чувствовалось не равнодушие, а внутренняя стойкость — та самая, которая рождается у людей, привыкших опираться не на власть и не на обстоятельства, а на разум и убеждения. Когда-то Ахмедов был фигурой почти легендарной: его работы по астрофизике цитировали во всех ведущих научных центрах Солнечной системы, его лекции слушали стоя, а студенты записывались к нему в группы за годы вперёд. Он не боялся говорить прямо — ни на конференциях, ни в интервью, ни в узких кабинетах, где за закрытыми дверями решались судьбы науки и, как выяснилось, судьбы людей. Его уважали за ясный ум, за редкую честность и за то, что он никогда не умел — да и не хотел — подстраиваться под удобную для власти точку зрения. И, видимо, именно это в итоге и стало его приговором.

Алексей хмыкнул, провёл пальцем по бровям, словно пытаясь стереть внезапно нахлынувшее ощущение нереальности происходящего.

— Ага, помню! — сказал он. — Официально было сказано, что вы попали в авиакатастрофу и умерли, не приходя в сознание через два часа… Я читал ваш некролог в газете «Халк сузи», было много соболезнований со всей Солнечной системы…

— Как сказал Марк Твен, слухи о моей кончине несколько преувеличены, — спокойно отозвался Ахмедов. — Всё было подстроено, как я думаю, Министерством по демократизации, ибо только там работают такие умельцы подковёрных и жутких операций. Нашли какого-то бедолагу, засунули в геликоптер и подняли в воздух, и над Гиссарским хребтом взорвали. Обгоревшее тело представили как моё, даже генетическую экспертизу продемонстрировали, — он чуть пожал плечами, словно речь шла о неудачном эксперименте. — А премию, наверное, получил кто-то из чиновников, представившись моим близким родственником.

— Да, точно, был какой-то ваш двоюродный брат…

— У меня никогда не было двоюродного брата — только кузины.

Алексей невесело усмехнулся, почесал подбородок.

— М-да… Вас давно похоронили, а вы, оказывается, и не думаете отдавать богу душу…

— В ближайшее время не планирую, как бы эти гады ни старались, — тихо ответил академик.

Он на мгновение замолчал, затем мягким жестом указал на остальных:

— А это мои коллеги по несчастью… Они тоже попали сюда по сфабрикованным обвинениям. Так уж получилось, мы все тут из интеллигентной среды.

— Геннадий Резников, — представился человек-рыба, его голос был тихим, словно прошёл сквозь толщу воды. — Кандидат технических наук. Работал когда-то в Институте физики солнца.

Человек с крокодильей челюстью вышел вперёд, чуть переваливаясь, и глухо прогундосил:

— Я Радик Ли… Доцент Технической академии, специалист по квантовой теории…

Следом заговорил квадратный:

— Разрешите представиться: Сигизмунд Арсеньев, артист Драматического театра города Коканда…

Дальше представления действительно посыпались, как короткие, резкие очереди:

— Кузиев Ахмед, инженер-атомщик, — это произнёс сухой рептилоид, едва шевеля губами.

— Бронислав Хокайдо, кибернетик, профессор, — сказал тот, кто напоминал древнее дерево, массивное, с утолщённым «стволом» тела. — Имею честь быть потомком японского профессора Хокайдо, который жил в Узбекистане с пятидесятых годов прошлого века.

— Серсенбай Кожехан, — отозвался последний, и его голос гулко отозвался, будто внутри него действительно проходили металлические трубы. — Геохимик, доктор наук, работал на лунных разработках компании «Зеромакс-Гугуша». Теперь разрабатываю здесь «гулий», хе-хе…

И в этот момент Алексей вдруг почувствовал нечто странное. Сначала это было лёгкое давление — почти неуловимое, словно в висках едва заметно изменилось давление воздуха. Потом — ощущение присутствия. Не рядом, не снаружи, а внутри. Как будто кто-то очень аккуратно, почти деликатно приоткрыл дверь в его сознание и заглянул туда, не спрашивая разрешения.

Это было невозможно описать привычными словами. Казалось, что он — не человек, а раскрытая книга, страницы которой перелистывают быстрыми, цепкими пальцами. Воспоминания вспыхивали и гасли: детство, редакция, суд, лица, страхи, обрывки разговоров — всё это проходило перед чьим-то чужим взглядом, холодным и внимательным. И этот взгляд не просто смотрел — он анализировал, сравнивал, делал выводы.

Алексей внутренне дёрнулся, попытался сжаться, как будто можно было спрятать мысли, закрыть их, заслонить. Он даже физически напрягся, стиснул зубы, словно пытаясь вытолкнуть незваного гостя, но это не помогло. Чужое присутствие мягко, но настойчиво проникало всё глубже, обволакивая, как тёплый, липкий туман, проникая в каждую складку сознания, в каждую эмоцию, в каждый страх.

Он хотел что-то сказать, предупредить, возмутиться, но язык словно прилип к нёбу. Да и кому говорить? Как объяснить то, для чего нет слов?

И вдруг — так же внезапно, как началось — всё прекратилось. Давление исчезло. Мысли снова стали только его. Воздух, казалось, стал холоднее. Осталось лишь странное ощущение, будто кто-то только что вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Алексей медленно выдохнул, даже не заметив, что до этого задерживал дыхание.

Тем временем знакомство, как ни в чём не бывало, подошло к концу. Ахмедов на мгновение задержал взгляд на квадратном — Сигизмунде — и посмотрел на него вопросительно, чуть приподняв бровь. В этом взгляде было что-то от молчаливого диалога, от привычки понимать друг друга без слов.

Сигизмунд едва заметно кивнул. Его глаза, несмотря на уродливую оболочку, оставались удивительно живыми и внимательными. Он наклонился чуть вперёд и почти неслышно прошептал:

— Не беспокойтесь… он — свой.

Но этого Алексей не понял, хотя где-то на уровне смутного ощущения, почти инстинкта, связал произошедшее в собственной голове с тем коротким, почти незаметным жестом, который сделал артист Драматического театра. Внутри всё ещё оставалось неприятное послевкусие чужого присутствия — словно кто-то только что трогал его мысли грязными руками.

— Что значит — свой? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого.

Академик мгновенно отреагировал: длинный, гибкий палец мягко коснулся его губ — не резко, не грубо, но достаточно ясно, чтобы остановить любые дальнейшие вопросы. В этом жесте не было угрозы, только предупреждение.

— Потом, — тихо произнёс он одними губами.

И тут же, словно ничего не произошло, уже вслух добавил:

— У нас десять минут, чтобы одеться и умыться, потом бежать в кантину, иначе лишимся завтрака.

— Так сейчас утро? — машинально уточнил Алексей.

В отсеке по-прежнему жужжали механизмы жизнеобеспечения: где-то глубоко в стенах глухо гудели насосы, по трубам проходили ритмичные толчки, едва слышно посвистывал воздух в вентиляционных решётках. Этот шум уже не воспринимался как нечто отдельное — он сливался в сплошной фон, такой же привычный и неизбежный, как на Земле шум улицы, шелест листвы или далёкий гул города. Он не раздражал, не привлекал внимания, но постоянно напоминал: здесь всё искусственное, всё поддерживается машинами, и стоит им замолчать — наступит конец.

— Здесь нет понятия утра, дня и вечера, — ответил Ахмедов. — Тут всё определяется режимом работ. Каждая смена работает по двенадцать часов, потом четыре часа сна, один час отдыха, три часа политинформации и идеологической учёбы, по получасу на завтрак, обед и ужин. Раз в неделю дают два часа культурной жизни — это мы встречаемся с представителями прекрасного пола, выполняющими тут, сам понимаешь, интимные услуги. Хотя это позволительно только тем, кто набрал баллы. Но мы не ходим, — он на мгновение усмехнулся, — так как наши физиологические потребности из-за мутации изменились… да и не каждая женщина захочет общаться с такими… уродами, как мы… Впрочем, они тоже подверглись мутации, не лучше выглядят. Ладно, нам нужно приводить себя в порядок…

Что именно подразумевалось под «привести себя в порядок», Алексей понял не до конца. Он смотрел, как эти существа натягивают на свои деформированные тела тюремные робы, как приспосабливают ткань к лишним конечностям, к изменённым пропорциям, и не мог отделаться от мысли: где здесь вообще «порядок» и что можно в нём «привести»?