Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 26)

Пока остальные возились со своей одеждой, он решил хотя бы умыться. Умывальник находился в небольшой нише, вдавленной в стену. Металл вокруг был потемневший, местами покрытый налётом, а сама раковина выглядела так, словно её не чистили годами. Алексей подошёл, нажал кнопку подачи воды.

Из крана вытекла тонкая, дрожащая струйка. И почти сразу в нос ударил запах. Он был резкий, кислый, с характерной, неприятной примесью, которую невозможно спутать ни с чем. Алексей замер, наклонился ближе, вдохнул ещё раз и скривился.

— Блин… — пробормотал он. — Мне кажется, что вода пахнет мочой…

— Так и есть, — спокойно ответил Радик Ли.

Он говорил своим глухим, заложенным голосом, будто его нос действительно был постоянно забит, а слова пробивались наружу с трудом, слегка гнусаво, и от этого звучали ещё более буднично.

— Там есть моча.

— Как так?..

Ли чуть повернул к нему свою вытянутую, крокодилью морду, и его боковые глаза словно одновременно сфокусировались на Алексее.

— Дорогой мой, здесь нет морей и артезианских скважин, — начал он, как преподаватель, объясняющий очевидные вещи. — Всё-таки мы в космосе. Вся жизненная система зациклена в одну сеть: отходы и жидкость перерабатываются в удобрения для оранжереи и в питьевую воду и подаются вновь нам. Конечно, фильтры давно сгнили, заменять никто не собирается, жидкость поэтому плохо очищается. Так что мы пьём и моемся тем, что сами же освобождаем из организма. По моим расчётам, урина здесь более тридцати процентов.

Алексея буквально передёрнуло. Желудок сжался, к горлу подступила тошнота, и на секунду ему показалось, что его сейчас вывернет прямо в эту раковину. Он резко отпрянул, зажал нос рукой, будто это могло помочь, и закрыл глаза, пытаясь подавить рвотный рефлекс.

Профессор Хокайдо, наблюдавший за этим, тихо захихикал — мелко, нервно, как будто смех выходил из него сам, помимо воли.

— Привыкайте, молодой человек, — сказал он. — Это вам не Земля и не курорты Луны. Вода здесь дефицит, и пока вы стоите, вода течёт, а у вас отсчитывают баллы за нерациональное потребление корабельных ресурсов. Здесь установлен датчик, который считывает информацию о вашей персоне через имплантированный под кожу микрочип, и сообщает всё Зуфарову. А он формирует ваше досье.

Алексей поспешно отключил подачу воды, словно от одного её вида становилось хуже, и с отвращением покачал головой:

— Нет… я не могу так мыться…

— Привыкнешь, — хлопнул его по плечу Резников.

Его рыбьи глаза смотрели спокойно, без осуждения, почти с сочувствием.

— Мы тоже вначале нос воротили, а потом голод и нужда заставили игнорировать такие неудобства. Теперь для нас эта мочевидная жидкость — лучше всякого шампанского или пива!

— Ох, лучше мне об этом не говорите… — скривился Алексей. — А у администрации… этих надзирателей и обслуживающего персонала… тоже такая вода? Такие условия?

— Что ты, что ты! — оживился квадратный человек, замахав всеми своими странными конечностями сразу, так что они на мгновение перепутались между собой. — У них самая отфильтрованная вода, причём их система никак не подсоединена к нашей. Там вода обрабатывается ионами серебра, всякими химикатами, разрушается всё, что может повредить организму. К примеру, в нашей воде много гормонов… Люди принимают гормональные препараты, однако они выводятся из организма с жидкостью, не разрушаются и не фильтруются, и попадают обратно к человеку. Однако на некоторых это действует ужасно: изменяется обмен веществ, появляются раковые опухоли, начинаются изменения на генетическом уровне… мутация…

«Вот, блин», — подумал Алексей, ощущая, как внутри медленно, но неотвратимо оформляется решение, ещё не имеющее формы плана, но уже обладающее твёрдостью намерения. Бежать. Любой ценой. Пока он не представлял, как это возможно — из космической тюрьмы, болтающейся где-то у Нептуна, под постоянным контролем, среди мутантов и надзирателей, — но был уверен в одном: оставаться здесь надолго он не собирается. Эта уверенность была, возможно, единственным, что удерживало его от паники.

Понимая, насколько нелепо звучит его вопрос в данных обстоятельствах, он всё же не удержался:

— А… мыло, шампунь и зубная паста полагается?

Ответом ему стал хохот. Он не был весёлым — скорее, резким, скрипучим, разнородным. Кто-то смеялся глухо, будто кашлял, у кого-то смех переходил в сипение, у кого-то — в странное щёлканье. У квадратного Арсеньева все шесть конечностей одновременно дёрнулись, словно смех прошёл по нему электрическим разрядом. Резников издал пузырящийся звук, напоминающий бульканье воды, а Хокайдо зашёлся своим мелким, нервным хихиканьем, в котором слышалась не радость, а привычка смеяться над безысходностью.

Алексей вздохнул, не дожидаясь, пока этот хор иссякнет, и отошёл от раковины. Ответ был ясен без слов.

Остальные быстро, почти механически, совершили свои утренние процедуры — если это вообще можно было так назвать — и через пару минут уже стояли, выстроившись в подобие шеренги. Никто не отдавал команд, но порядок соблюдался сам собой, как выработанный инстинкт. Затем они так же молча двинулись к выходу.

За дверью камера растворилась в общем потоке. По коридорам двигались другие заключённые — группами, поодиночке, в разных направлениях. Кто-то шёл быстро, почти бегом, кто-то плёлся, но все двигались с одной и той же внутренней напряжённостью, словно за каждым шагом следили. На Алексея никто не обратил внимания — ни удивления, ни интереса. Здесь новички не были событием. Здесь новички очень быстро становились «старыми».

Чеканя шаг, группа Ахмедова прошла около ста метров по длинному, плохо освещённому коридору, стены которого были испещрены потёртостями, царапинами и какими-то надписями, оставленными, вероятно, в разные годы и разными руками — или тем, что от них осталось. Наконец они остановились перед массивной дверью, грубой, тяжёлой, с облупившейся краской.

На ней, криво, размашисто, словно в спешке или в ярости, синей краской было выведено: «Жрательня для подонков». Буквы местами стекали вниз, будто их писали жидкой краской или… чем-то другим. Над дверью горела красная лампа — тусклая, но настойчивая, и её свет придавал надписи ещё более зловещий вид. У входа стояли три надзирателя. Они не двигались, словно были частью конструкции: неподвижные, тяжёлые, с оружием наготове. Их взгляды скользили по заключённым с холодной, откровенной ненавистью, в которой не было даже намёка на скрытность. Это было не просто презрение — это было убеждение в собственной правоте.

— Когда зажжётся зелёная, — негромко сказал Ахмедов, — это означает, что мы можем входить.

Он едва успел закончить, как красный свет погас, и вместо него вспыхнул зелёный. Огромные створки с глухим, протяжным звуком разошлись в стороны.

И в ту же секунду в лицо Алексею ударил запах. Он был плотный, почти осязаемый, словно его можно было потрогать. Это была смесь пережаренного жира, прокисших остатков, сладковатой гнили, резкой кислоты и всё той же, уже знакомой, удушающей ноты мочи. Запах был настолько насыщенным, что казалось — он оседает на коже, проникает в лёгкие, остаётся там.

Это не было запахом еды. Это было то, что в уголовной среде называли «рыгаловкой».

— Фу-у-у… — не выдержал Воронович, морщась и отступая на полшага. — Пахнет общественной уборной…

— Это так и есть, — захихикал Хокайдо. — Мы поглощаем своё дерьмо…

Они вошли внутрь. Помещение было огромным, но при этом давящим. Там уже находилось не меньше сотни заключённых, и происходящее трудно было назвать приёмом пищи. Люди — или то, что от них осталось — стояли, сидели, склонялись над металлическими столами, и их движения больше напоминали механическое вталкивание массы в рот, чем осмысленное питание. Кто-то ел жадно, почти судорожно, кто-то — медленно, с отвращением, но всё равно ел. Челюсти двигались, издавая неприятные звуки: хлюпанье, скрежет, глухое чавканье. У некоторых пища вываливалась изо рта, у других стекала по подбородку — и никто не обращал на это внимания.

Атмосфера обрушилась на Алексея сразу. Она была тяжёлой, вязкой, почти материальной — как в морге или в крематории, где сама обстановка подавляет всё живое. Здесь не было места ни надежде, ни даже отчаянию — только глухое, постоянное давление, будто сама реальность здесь была настроена на подавление личности. Казалось, что мысли здесь тоже замедляются, становятся тусклыми, и только одно чувство оставалось ясным — страх, смешанный с безнадёжностью, разлитый в воздухе, как невидимый газ.

Впрочем, удивляться было нечему. Тюрьма — это не курорт. А здесь, вдали от Земли, всё было хуже во много раз, словно расстояние в световые годы усиливало и жестокость, и безразличие.

На одной из стен висел плакат с одной из «гениальных» реплик Гульнары Каримовой: «Ужин – то, без чего я сама не могу. Я практически не ем мяса, большей частью это рыба, курица. Обожаю салаты, сама их придумываю. Когда мы едим не дома, я обычно заказываю салат и десерт, много-много десертов. Друзья говорят: «Ты опять будешь есть свою ботву и сладкое?!» Зато завтрак у меня очень легкий: соевый коктейль с голубикой и овощи на пару, обед – фрагментарный, на бегу, и обязательно несколько стаканов сока...»