Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 28)

Алексей с облегчением отодвинул тарелку в его сторону. Резников кивнул — благодарно, почти по-человечески — и тут же принялся за еду. Он действовал уже привычным способом: зачерпывал ложкой густую массу и быстро отправлял её в рот, при этом издавая характерные звуки — чавканье, перемежающееся с тихим, почти довольным «уханьем», словно процесс действительно доставлял ему удовольствие. Его узкие глаза при этом слегка прикрывались, а тело едва заметно покачивалось, как у человека, который наслаждается горячей пищей после долгого голода.

Естественно, этот жест не остался незамеченным. Ешуа Файзуллазаде сидел в стороне, но не сводил глаз с группы Ахмедова. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, и в нём уже читалась работа мысли. Он видел всё: отказ Алексея от пищи, передачу порции другому заключённому, реакцию окружающих. И теперь, судя по выражению его лица, мысленно прикидывал, как это можно использовать. В его голове уже складывалась формулировка: «нарушение режима», «отказ от установленного порядка», «деструктивное поведение». Всё это можно было подать наверх, раздув до нужных масштабов.

В этот момент в углу столовой вспыхнул встроенный телеэкран. Яркий свет прорезал полумрак помещения, и на секунду все взгляды — даже самые равнодушные — невольно потянулись туда. Видимо, даже здесь, на краю Солнечной системы, пропаганда оставалась таким же обязательным элементом жизни, как воздух и вода.

Шла «популярная» новостная передача «Ахборот». На экране появился Гулом-бачча Мирзаев. Он был невысокий, плотный, с расплывшейся фигурой и головой странной формы — широкой и плоской, как тыква, с низким лбом и маленькими, хитрыми глазками, утонувшими в складках лица. Щёки его нависали, подбородок раздваивался, а губы постоянно растягивались в подобие благостной улыбки. На нём был безупречный костюм, сидевший, впрочем, неуклюже на его фигуре, а галстук туго стягивал короткую шею. Говорил он с наслаждением, смакуя каждое слово, словно не просто читал текст, а испытывал от него искреннее удовольствие.

В журналистской среде его за глаза называли «Ташкентским пресс-титутом», и это прозвище он, судя по всему, полностью оправдывал. «Вопрос воспитания здорового, гармонично и всесторонне развитого населения в нашей стране поднят на уровень государственной политики. Реализуемая по инициативе Президента Абдугани Каримова Государственно-межпланетная программа «Десятилетие гармонично возвышенного поколения» также служит этой благородной цели. Важное значение в воспитании крепких и патриотически ориентированных детей имеет их своевременное и правильное питание. Для решения этого вопроса Кабинетом Министров Демократической Республики Узбекистан принято постановление от двадцатого августа нынешнего года, в котором предусмотрены меры по улучшению условий кормления в образовательных учреждениях», — с воодушевлением произнёс он, сияя так, будто лично участвовал в этом процессе.

В это время на экране шли кадры. Измождённые дети, с худыми лицами и впалыми глазами, жадно хлебали жидкий суп из плоских тарелок, ломали чёрный, уже зачерствевший хлеб и торопливо запихивали его в рот. Рядом стояли учителя и директор — упитанные, довольные, с лицами, на которых не было и тени беспокойства. За их спинами висели лозунги: «В здоровом теле — больше любви к Родине!» и «Соберём сто тонн хлопка в хирман нашей страны!» Контраст был настолько явным, что превращался в откровенную насмешку.

Мирзаев тем временем продолжал, с тем же вдохновением, поворачиваясь к сидящему рядом собеседнику:

— Слово предоставляем главному врачу Ферганского областного отделения Министерства экологии, физического и духовного здоровья обер-лейтенанту Айбеку Хасанову.

Экран заполнила широкая, лоснящаяся физиономия — толстое лицо, очки, за которыми прятались маленькие глаза, золотые зубы, поблёскивающие при каждом движении губ. Камера отъехала, и стало видно, как он поднимается с кресла, расправляет пиджак и, приложив руку к сердцу, несколько раз почтительно кланяется в сторону голографического портрета первого президента.

Затем он заговорил, быстро, чётко, словно отстреливая заученные фразы: «В нашей стране в рамках идеологии национальной независимости, разработанной Исламом Каримовым, и под руководством нынешнего Президента Абдугани Каримова уделяется огромное внимание воспитанию здорового, никому и ни в чём не уступающего подрастающего поколения… Важное значение в этом приобретает пропаганда здорового образа жизни среди молодежи, предотвращение заболеваний, в том числе и идеологического характера. Ибо большую роль в сохранении психологического, физического и нравственного здоровья детей играет правильное питание, отвлечение от продукции массовой западной культуры. В нашей демократической республике созданы все благоприятные условия для хорошего и рационального питания, всестороннего развития. В постановлении правительства определены конкретные задачи – разработка санитарно-эпидемиологических требований по организации безопасного питания учащихся общеобразовательных, средних специальных учреждений и студентов высших учебных заведений, продажа качественной, безопасной продовольственной продукции в буфетах и столовых для учащейся молодежи...»

— Я это слушать не могу, — тихо, но с явным раздражением признался Алексей, бросив взгляд на экран, где продолжалась эта приторная, лживая трансляция.

Ахмедов, не отрываясь от своей тарелки, медленно втягивал остатки пищи, и в этот момент его хоботок чуть дрогнул, словно замер. Затем он аккуратно втянул его обратно и, не поднимая головы, поднял длинный, гибкий палец, приложив его к губам.

Жест был быстрым, почти незаметным, но в нём было столько настойчивости и тревоги, что Алексей сразу понял: лучше молчать. Воронович огляделся.

На первый взгляд — ничего. Обычные стены, металлические панели, тусклый свет, столы, заключённые. Ни камер, ни микрофонов, ни каких-либо очевидных устройств наблюдения. Но это и было самым тревожным. Всё слишком «обычно».

И тут он вспомнил слова Ахмедова, сказанные ещё в камере. Мониторинг.

— Что за мониторинг? — тихо спросил он, наклонившись ближе. — Здесь ведутся исследования?

Академик усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем иронии.

— Так называемые исследования… — произнёс он негромко. — Все отсеки просматриваются и прослушиваются корабельным филиалом Центра мониторинга за безопасностью и стабильностью при Министерстве по демократизации и свободе. Всё, что будет признано антиправительственным и незаконным, ложится в специальный файл, а потом учитывается администрацией при еженедельном отчёте.

Он говорил спокойно, почти буднично, как человек, давно привыкший к этим правилам.

— На «Исламе Каримове» действует бальная система. Каждый должен заработать за семь дней сто единиц. Всё складывается: прилежность труда, чинопочитание, подчинение, доносительство на коллег, самопризнание в нехороших мыслях, проявление любви к книгам династии наших правителей, усвоение пропагандистских материалов на уроках политинформации… — он слегка поморщился. — Исполнение гимна — обязательный атрибут. И если Эльдар Зуфаров увидит, что кто-то халтурит или отлынивает, он составит экспертное заключение. Оно может означать аннулирование всех ранее набранных баллов.

Алексей нахмурился.

— И что тогда?

— А тогда — наказание. Жёсткое. Вплоть до экзекуции. Ты слышал о кнохенскопе?

— Да… — кивнул Алексей. — Мне Исаев показал видео…

— Да, ты уже был у него? — Ахмедов на секунду поднял взгляд. — Хотя это вполне естественно. Директор всегда вызывает к себе заключённых со статусом «П»…

Алексей чуть подался вперёд.

— «П» — значит, политический?

Ответ прозвучал неожиданно.

— Нет. «П» — значит, предатель родины.

На мгновение повисла тишина.

— А это, — продолжил академик, — самая низшая и бесправная каста заключённых. Мы почти смертники. Нас рассматривают как «пушечное мясо» для всех операций в летающей тюрьме. Могут отправить чинить реактор — а там такая радиация, что никакая защита не спасает, человек умирает от лучевой болезни. Или спустят на Нептун, чтобы заменить блок на агрегате, добывающем руду с твёрдой поверхности планеты…

Он на секунду замолчал.

— А там… ад покажется раем по сравнению с этим местом. Я был там несколько раз — и всегда чудом возвращался на корабль.

Алексей медленно выдохнул.

— М-да… А этот Зуфаров… он кто? И где этот Центр расположен?

Человек-капуста пожал плечами, и его «листья» чуть сдвинулись, создавая странный, шелестящий эффект.

— Никто его никогда не видел. Мы не знаем, что это за типчик. Известно только, что по его мониторингу составляется судьба каждого заключённого. И не один человек попал на казнь из-за его наблюдений за всем, что творится на корабле…

Алексей задумался.

— А может, его не существует?

— Существует, — твёрдо ответил Ахмедов. — И его заключённые заочно приговорили к смерти. Так что если кто-то доберётся до него, то обязательно оставит отметку на его теле от ножевых ран. Мечта многих — отправить его подальше от Нептуна… в иные миры, откуда ещё никто не возвращался.

Он чуть наклонился ближе.

— Знаешь, говорят, что здесь есть зоопарк. Его открыл первый директор Мирзаев. Только никто никогда не видел животных. Так что это, возможно, просто тюремная легенда. А вот Зуфаров — это реальность, друг мой. Хотя мы его ни разу не видели.