Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 30)

От него исходило ощущение накопленной злобы — густой, липкой, как смола. Было видно: этому человеку необходимо разрядиться, выплеснуть всё, что накопилось, и он отчаянно ищет, на ком это сделать.

Чуть поодаль стояли пять вооружённых надзирателей. Они выглядели отрешёнными, почти равнодушными, словно происходящее их не касалось. Но в их неподвижности чувствовалась готовность — стоит только дать знак.

— Садист… — процедил кто-то сквозь зубы.

Слишком тихо, чтобы услышали все. Но достаточно громко, чтобы услышал тот, кому это было адресовано. Ахмаджанов остановился. И… улыбнулся.

Улыбка эта была медленной, растягивающейся, неприятной. Его глаза сузились, в них мелькнуло удовлетворение — он нашёл. Повод найден. Кулаки его сжались, пальцы побелели от напряжения. Он даже слегка вздрогнул, как человек, предвкушающий удовольствие.

— Это кто меня так назвал? — произнёс он, растягивая слова. — Выйти вперёд!

Он уже держал в руке резиновую дубинку с встроенными электроштекерами. Лёгкое движение пальца — и по ней пробежал короткий разряд, тихо потрескивая.

Никто не вышел. Строй стоял неподвижно.

Ни один не шелохнулся. Ни один не выдал другого. Именно этого он и ждал.

— Лучше самому выйти, — с ленивой угрозой продолжил он. — Иначе я начну бить любого, кого вздумается. Из-за сказавшего пострадает невинный… Хотя, — он усмехнулся, — тут невинных изначально нет. В тюрьму просто так не попадают. Особенно сюда. Практически вы все приговорены к смерти…

Он не стал ждать. Резкий взмах — и дубинка с глухим, тяжёлым звуком врезалась в живот стоявшего рядом старика. Тот даже не успел среагировать — только короткий, сдавленный звук вырвался из его груди. Его тело согнулось пополам, словно его переломили.

В следующую секунду удар ногой пришёлся в голову. Раздался хруст, и из разбитого носа брызнула кровь — густая, желтоватая, с мутным оттенком, разлетаясь каплями по полу и ближайшим стоящим.

Ахмаджанов включил подачу тока. Дубинка зашипела, и он начал бить — быстро, с наслаждением, не давая жертве ни секунды передышки. Старик извивался, его тело дёргалось от разрядов, мышцы сокращались в судорогах, щупальца и наросты на голове судорожно подрагивали. Одна его рука — длинная, непропорциональная — беспомощно тянулась вперёд, будто пыталась ухватиться за воздух.

Каждый удар сопровождался вспышкой боли, которую было видно даже со стороны.

— Не бейте… не бейте… пощадите… — хрипел он, едва различимо, голос его срывался, терялся в криках.

Но Ахмаджанов не слушал. Он наслаждался.

— Вас, сволочей, только так воспитывать надо! — орал он, размахивая дубинкой. — Не захотели жить в Великом будущем, падлы, так живите в страшном прошлом! Может, в коммунизм вернуться желаешь, старикан? Сталина вспомнил? Брежнева? Суслова? Ты, наверное, ещё тогда жил, да?!

Он ударил снова.

— Мы больше ста лет как независимы! Развиваемся в демократическом режиме! А всё-таки есть недоноски, которые плюют на наши ценности!

Ещё удар.

— На устои и традиции, завещанные самим Сохибкираном32 и великим Исламом Каримовым!

Старик уже почти не сопротивлялся. Его тело лишь подрагивало от электрических разрядов, кровь стекала по лицу, смешиваясь с потом.

— Ах вы, грязные проглоты продукции массовой культуры! Носители СПИДа и прочей идеологической заразы! — визжал Ахмаджанов. — Я из вас пороки выбью своей дубиной!

Он наклонился ближе, почти в лицо жертве:

— Смотри-ка… в бога верит! Значит, наш Ислам Каримов тебе не по вкусу?! Ты Коран читаешь, да?! А не главную книгу первого президента «Мировой финансово-экономический кризис и меры по его преодолению в условия Узбекистана»33?!

Он снова ударил.

Стоявшие рядом надзиратели уже не скрывали эмоций. На их лицах появились улыбки — ленивые, сытые, как у зрителей, наблюдающих знакомое представление. Для них это было развлечением, частью рутины.

А строй… стоял. Неподвижно. Как каменный.

Все с ненавистью и страхом смотрели, как происходило наказание. Люди стояли, опустив головы или, наоборот, не в силах оторвать взгляда от происходящего, будто завороженные этим ужасом. В их глазах читалось одно и то же — глухая, задавленная ярость и животный страх, который не позволял даже пошевелиться. И лишь Ешуа Коскинович улыбался и хлопал в ладоши, словно присутствовал на каком-то представлении. Его губы растянулись в довольной ухмылке, глаза блестели, а дыхание участилось — он явно получал удовольствие от происходящего. В такие моменты его лицо становилось особенно отвратительным: мелкие морщины собирались вокруг глаз, ноздри расширялись, а язык время от времени облизывал пересохшие губы. Он считался любителем подобных сцен и, будучи по натуре садистом, испытывал почти физическое удовлетворение от чужих страданий.

И тут один из заключенных, не выдержав этого, сделал шаг вперед, нарушив строй, и хриплым голосом произнес:

— Не трогайте его — это я виноват.

Вертухай остановился и медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый и холодный, словно нож, прошелся по фигуре смельчака. Перед ним стоял абсолютно лысый и худющий человек, почти скелет, обтянутый кожей. Его руки были непропорционально длинными — свисали почти до самого пола, придавая фигуре нечто нечеловеческое. На спине, пробивая ткань робы, торчали костяные шипы, словно у какого-то доисторического существа. Лицо было вытянутое, а нос — острый, загнутый вниз, как у хищной птицы. Глаза глубоко сидели в глазницах, но в них горел упрямый огонек.

— В чем ты виноват, жалаб? Раскалывайся...

— Это я сказал, что вы — садист! И это — правда!

Ахмаджанов улыбнулся. Медленно, почти лениво он подошел к лежащему на полу старику и вдруг со всей силы пнул его в бок. Удар был такой, что тело дернулось, а изо рта хлынула кровь, смешиваясь со слюной. Старик застонал, захлебываясь, его руки судорожно задергались, пытаясь прикрыть разбитые ребра.

После этого офицер подошел к смельчаку и, наклонившись, внимательно посмотрел ему в глаза.

— Да-а-а, оказывается, тут герои есть, — медленно и тяжело произнес он, переводя регулятор дубинки на полную мощь. — Что же, посмотрим, как сейчас запоешь, гнида!

И, не давая ни секунды на реакцию, он сунул дубинку прямо в глаз заключенному. Разряд в две тысячи вольт с треском прошел через тело. Воздух наполнился резким запахом озона. Тело дернулось, выгнулось, словно его подбросили невидимой силой. Напряжение мгновенно прожарило мозг, затем прошлось по легким и сердцу. Человек был убит сразу, но еще несколько секунд стоял на ногах, покачиваясь, как пустая оболочка. Затем медленно, почти плавно, рухнул на пол.

До Алексея дошел тяжелый, тошнотворный запах перегоревшего мяса. Он словно въелся в носоглотку, вызывая приступ тошноты. Кто-то из заключенных тихо застонал, кто-то отвернулся, но большинство стояли неподвижно, как статуи.

Охранники загоготали. Их смех был грубым, хриплым, срывающимся, словно они присутствовали на удачном розыгрыше. Один хлопнул другого по плечу, другой что-то выкрикнул, и в их голосах звучало настоящее удовольствие от увиденного.

— Браво, браво! — захлопал в ладоши Файзуллазаде, почти подпрыгивая от восторга. — Вы настоящий профессионал своего дела, уважаемый капитан демократии Надир-ака Ахмаджанов! Мы все, стоящие тут, уважаем вас за патриотизм, любовь к родине и высокие качества офицера правопорядка и законности! Такие как вы ведут страну к великому будущему! Гип-гип-ура капитану!

Никто не поддержал этот призыв. Лица заключенных оставались каменными. Кто-то смотрел в пол, кто-то — в сторону, лишь бы не встретиться взглядом ни с охраной, ни друг с другом. Но в этих лицах читалось многое: ненависть, отчаяние, усталость, подавленная ярость. Только ни Файзуллазаде, ни Ахмаджанов даже не пытались всматриваться в эти выражения. Для них это были не люди — просто масса.

Ахмаджанов провел рукой по взмокшему лбу и, указывая на лежащих на полу старика и убитого мутанта, коротко приказал:

— Обоих — в реанимацию!

Ешуа тут же оживился и ткнул пальцем в четверых стоящих в ряду:

— Слышали, что сказал господин офицер? Быстро этих двоих отправить к месту назначения! Даю вам двадцать минут! Потом живо обратно — от работы никто вас не освобождает!

Те понуро вышли вперед. Без слов, без лишних движений подняли тела — одно еще дергалось в судорогах, другое уже было холодным и тяжелым. Они взвалили их на плечи и двинулись по коридору, сопровождаемые надзирателем, который, ухмыляясь, время от времени тыкал то одного, то другого электрошокером, словно подгоняя скот. Каждый раз тела вздрагивали, а шаг становился быстрее.

Все молча смотрели им вслед. В воздухе висела безнадежность. Она словно сгущалась, давила, обхватывала невидимыми обручами грудь, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Даже звуки вокруг казались приглушенными, будто пространство само боялось нарушить эту мрачную тишину.

Алексей, который многое ожидал увидеть на этой летающей тюрьме, все еще не мог привыкнуть к тому, что происходило здесь. Он тихо, сдерживая гнев, произнес:

— Никакая реанимация не поможет этому бедолаге. Он же убил его... этот гад...

Стоявший рядом Ахмедов едва слышно прошептал:

— Ты думаешь, этот вертухай намерен их отправить в медицинский отсек? Не такой он уж человеколюбивый, брат мой...