Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 31)

— Так он сказал: в реанимацию! Разве это не в госпитале?

— Реанимация — это не отделение интенсивной терапии, — тихо пояснил с другой стороны стоявший «радиатор» Серсенбай. — На языке охранников это скотобойня. Их отправят туда, где сдерут с тел мясо, жилы, потроха и переработают нам в пищу... Ничего зря тут не пропадает. На борту сто тысяч заключенных, и их нужно кормить, а ресурсы ограничены. Администрация использует любую биологическую субстанцию нам на пропитание... Сама она, естественно, это не потребляет.

— О боже! Тут каннибализм? — ошарашенно спросил Воронович.

Ответом был молчаливый кивок.

— Привыкай... — глухо добавил кто-то. — Мясо — это протеины. А без них ты тут долго не протянешь. И никуда не денешься. Как говорят: голод — не тетка, сожрешь все, что подадут.

В этот момент Ахмаджанов неторопливо подправил униформу, расправляя складки на груди, будто собирался выступать не перед изможденными заключенными, а на параде. Затем привычным движением засунул дубинку за ремень и вновь окинул взглядом шеренги — тяжелым, оценивающим, как мясник осматривает скот перед забоем.

— Итак, уважаемые господа... — начал он с нарочитой вежливостью, в которой сквозило издевательство, — недобитые оппозиционеры, ученые, священнослужители, журналюги и энэношники34! Каждый день я буду расправляться с каждым, кто проявит недовольство гуманной и демократической политикой нашего президента Абдугани Каримова и его здравствующей бабушки Гульнары Каримовой. Я на то и поставлен, чтобы сделать из вас патриотов, настоящих ценителей узбекской модели демократии, самой верной и действенной. Если вы усвоите мои уроки, то скоро получите свободу и сможете жить в нашей благодатной родине!

Алексей усмехнулся, но постарался ничем этого не выдать. Он уже понял главное: здесь любое проявление эмоции могло стоить жизни. Урок Ахмаджанова он действительно усвоил — такое забыть невозможно. Убить человека на месте, сунув дубинку в глаз, избить старика до крови… на это способны только законченные отморозки. «А разве на “Исламе Каримове” могут быть другие?» — холодно подумал он.

Он перевел взгляд на коридор. Под потолком тускло горели плафоны, отбрасывая бледный, болезненный свет на изможденные фигуры заключенных. Их тела были изуродованы не только мутациями, но и бесконечными побоями — синяки, шрамы, опухшие суставы, перекошенные позвоночники. Некоторые едва держались на ногах, покачивались, как пьяные, и было ясно: им осталось недолго. Кто-то из них, возможно, уже через несколько часов окажется на разделке в той самой «реанимации».

На стенах висели телеэкраны, и с них непрерывным потоком лилась пропаганда. Крупные планы книг, торжественные портреты, пафосные лозунги. Голоса дикторов, приторно-сладкие и одновременно пустые, повторяли одни и те же фразы: о великом пути, о счастье народа, о мудрости правящей семьи. Кадры сменялись — улыбающиеся лица, искусственные города, цветущие сады, которых в реальности давно не существовало. Этот поток был навязчивым, липким, как грязь, и от него невозможно было укрыться — ни в камере, ни на работе, ни даже во сне.

Тем временем капитан, отмеряя шаги перед строем, шел медленно, будто наслаждаясь каждым мгновением своего господства. Его сапоги глухо стучали по металлическому полу, звук отдавался эхом в коридоре, усиливая напряжение. Он шел, заложив руки за спину, временами останавливался, наклонялся к кому-то из заключенных, всматривался в лицо, словно запоминая.

— Значит так, недоноски и ублюдки! — резко бросил он, остановившись. — Вчера вы поработали паршиво, план не выполнен, и это плохо для вас самих. Мы должны были отправить на «Рустаме Иноятове» десять тонн «гулия», но не добрали нужного веса. Из-за этого транспортник остается еще на один день. Мы несем убытки из-за вашей лени и нерадивости, дерьмо вы собачье! Директор Исаев в гневе и хотел было всех вас отправить на ядро Нептуна, да только я, добренький, вас пожалел и отговорил... Просил еще один шанс для вас, подонков!.. Я бы вас всех причислил к «Свободному Узбекистану» — и расстрелял! По закону военного времени! Мы здесь, у границ Нептуна, как на войне, и вы — военнопленные, шпионы и предатели! Чтобы выжить, вы обязаны много работать!

— Вот врет, сволочь недобитая, — едва слышно прошептал кто-то в строю. — Вчера мы перевыполнили план на десять процентов, шесть человек сдохло от перенапряжения, а этот еще издевается над нами. Каждый день одно и то же. Вчера я сам еле дополз до кровати...

— Сколько бы мы ни работали и ни перевыполняли план, все равно нас будут унижать и убивать, не забывай этого, дружок, — ответил ему стоявший рядом, не поднимая глаз. В его голосе не было ни злости, ни надежды — только усталая, выжженная пустота. — Мы же для них пушное мясо и бесплатная рабочая сила, у которой нет цены...

Алексей слышал эти слова. Они звучали правдой, холодной и беспощадной, от которой нельзя было укрыться. Ахмаджанов, тем временем, дернув густыми бровями, продолжал:

— Сегодня даю вам установку: группе Масимова — спуститься на Нептун к Острову Гульнары и привести в действие агрегат номер шесть...

— Ох… — невольно вырвалось у кого-то из заключенных.

Капитан тут же расплылся в широкой улыбке, почти до ушей. Он наслаждался этим звуком — этим испугом, этим мгновенным осознанием приговора.

Все понимали, что означает этот приказ. Шансы вернуться оттуда были ничтожны — не более десяти процентов. Нептун был адом. Давление там было таким, что даже усиленные конструкции начинали деформироваться, металл гнулся, механизмы ломались. Холод, химическая агрессия среды, постоянные штормы — все это превращало любую работу в смертельный риск. Поэтому туда всегда отправляли только заключенных. Охрана не рисковала собой. Свободные специалисты лишь наблюдали через экраны и отдавали команды, оставаясь в безопасности.

Группа Масимова восприняла приказ молча. Ни возмущения, ни просьб — только тяжелое, обреченное молчание. Кто-то опустил голову, кто-то сжал зубы, кто-то закрыл глаза на секунду, словно уже прощаясь с жизнью.

— Гы-гы-гы, сыночки, — захихикал Ахмаджанов. — А что вы думали? Отправлю в столовую — картошку чистить и тесто месить? Не заслужили вы этого, мразь вы такая! Вам только самая грязная и опасная работа предусмотрена. Так что напрягитесь. Кто останется в живых, так и быть, может два часа лишних поспать и дам полпорции жратвы на ужин дополнительно, гы-гы-гы... Не сделаете — пеняйте на себя, сам лично расстреляю. Далее: группе Ахмедова — очистить хранилища от шлаков... Их скопилось там за три дня... Так что, академики и профессора, тоже сосредоточьтесь на плане, это ваша обязанность и долг...

— Блин, это же почти пять тысяч тонн рудной массы, — обалдел один из заключенных, не в силах скрыть отчаяния, прорвавшегося сквозь выученную покорность. — Там температура почти полторы тысячи градусов... Не успеем за смену.

Он сказал это почти шепотом, но в его голосе звучала обреченность человека, который уже заранее видел свою смерть — не как мгновенный конец, а как медленное выгорание под адским жаром, среди плавящегося металла и раскаленных механизмов. Его губы дрожали, а глаза метались, словно искали спасения там, где его не могло быть в принципе. Хорошо, что вертухай этого не услышал — иначе последовал бы мгновенный, показательный акт расправы: удар, крик, запах горелой плоти и очередное тело, превращенное в предупреждение для остальных. Здесь любое сомнение, любое колебание воспринималось как вызов системе, а вызовы подавлялись с особой жестокостью, чтобы даже мысль о сопротивлении выжигалась из сознания.

— Если вы не уложитесь в смену, — продолжал Ахмаджанов, растягивая слова с явным наслаждением, — то обещаю вас встретить лично... и каждому вытатуировать на спине кабалистические знаки или Всемирную энциклопедию чудес... Ясно?

Он ухмылялся, и эта ухмылка была хуже крика — в ней читалась не просто угроза, а предвкушение. Он уже видел перед собой эти тела, корчащиеся от боли под иглами, слышал стоны, чувствовал власть, которая давала ему почти физическое удовольствие. Его пальцы нервно постукивали по рукояти дубинки, словно он уже выбирал следующую жертву.

— Ясно, господин капитан демократии, — невпопад ответили заключенные, не сумев выдержать паузу и выдать нужный стройный ответ.

Эта нестройность, это отсутствие идеальной синхронности мгновенно вызвало вспышку ярости у офицера. Его лицо перекосилось, глаза налились кровью, и, не раздумывая ни секунды, он шагнул вперед и со всей силы ударил кулаком в лицо человеку-баобабу. Бронислав Хокайдо, тяжелый, массивный, с деформированным телом, отлетел в сторону, как мешок, и с глухим звуком рухнул на металлический пол. Удар был настолько сильным, что воздух словно выбило из его легких, а из разбитого носа хлынула густая, странного оттенка кровь — зеленоватая с прожилками темно-красного, как будто сама мутация смешала в нем разные формы жизни. Он дернулся, закашлялся, захлебываясь собственной кровью, но, скрипя зубами и подавляя стон, заставил себя приподняться.

Он знал: если останется лежать, если покажет слабость — это будет его конец. Не помощь, не передышка, а приговор. Его просто сочтут непригодным, сломленным, и отправят туда, откуда не возвращаются. Поэтому, пошатываясь, с трудом удерживая равновесие, он встал обратно в строй, выпрямился, насколько позволяли искривленные кости, и уставился вперед пустым, стеклянным взглядом.