Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 32)

— Вы что, подонки, не можете нормально выговорить мое имя? — взревел Ахмаджанов, делая шаг вдоль строя и дергая плечами, словно хищник перед броском. — Не уважаете, значит? Тогда придется дать вам уроки вежливости! Так еще раз спрашиваю: ясно?!

Теперь уже никто не осмелился ошибиться.

— Так-точно-господин-капитан-демократии! — отчеканили заключенные на одном дыхании, почти синхронно, словно единый организм, лишенный воли.

И в этом хоре не было ни капли искренности — только страх, густой, вязкий, как смола, заполняющий грудь и не дающий свободно дышать. Каждый боялся не столько боли, сколько непредсказуемости — того, что в любую секунду может стать следующей жертвой.

— То-то, — буркнул Ахмаджанов, удовлетворенно кивнув, словно учитель, добившийся правильного ответа от нерадивых учеников. — Итак, техническое задание у руководителей групп. Отчет о работе примет, как всегда, Ешуа Коскинович.

— Есть некоторые, которые меня также не уважают, — тут же подскочил Бакинец, в его голосе прозвучала злобная обида, перемешанная с желанием выслужиться. — Игнорируют...

Он буквально вытягивался, стараясь казаться выше, значительнее, важнее, чем был на самом деле, и его глаза жадно ловили реакцию офицера, надеясь на одобрение.

— С такими я чуть позже поговорю... — холодно ответил капитан, даже не глядя на него. — Составь мне список этих негодяев, я их научу, как следует вести перед теми, кого мы назначили бригадирами.

После этих слов он развернулся и пошел к выходу, его шаги гулко отдавались по металлическому полу, размеренные, тяжелые, уверенные. В этих шагах чувствовалась власть — безграничная, безнаказанная, привыкшая к повиновению. Судя по всему, он направлялся к своему следующему занятию — столь же любимому, как и пытки: к еде. Его грузное тело требовало постоянного насыщения, а жестокость, которую он выплескивал на заключенных, словно разжигала в нем еще больший аппетит.

Все молча слушали, как он удаляется. И только когда люк за ним закрылся с глухим металлическим щелчком, по коридору прошел едва уловимый вздох облегчения — тихий, почти незаметный, но общий, как будто все одновременно позволили себе на секунду ослабить внутреннее напряжение.

Охранники, оставшиеся на месте, презрительно фыркнули, наблюдая за этим немым проявлением человеческой слабости, а Файзуллазаде, хлопая в ладоши с раздражающей энергией, закричал:

— Налево! Все строем марш! Быстрее, быстрее! Schnell! Die Arbeit macht Frei!

Эта фраза, вырвавшаяся из его уст с каким-то извращенным удовольствием, резанула слух многим. В ней было что-то настолько мерзкое и знакомое, что даже самые сломленные заключенные на мгновение подняли глаза, в которых мелькнула искра ненависти. Особенно тяжело дышал Хокайдо, размазывая кровь по лицу и глядя на бригадира с таким выражением, будто запоминал его — на будущее, если оно у него вообще будет.

Под наблюдением вертухаев, не спускавших глаз с колонны, заключенные двинулись вперед. Шаги звучали глухо и нестройно, цепь людей тянулась по коридору, изгибаясь, как живая рана внутри металлического тела корабля. Начинался рабочий день — еще один день выживания, где граница между жизнью и смертью была тоньше лезвия. Кто-то дойдет до конца смены, кто-то нет.

Спускаясь на нижние ярусы, они все глубже погружались в нутро тюрьмы. Уже через несколько уровней воздух стал тяжелым, горячим, насыщенным запахами масла, гари и разложения. Слышался непрерывный грохот — механизмы работали без остановки, скрежетали, стонали, словно сами были живыми существами, измученными вечной эксплуатацией.

Здесь заключенные были одеты в специальные костюмы — плотные, облегающие тело, из грубого, но прочного материала, покрытого слоем термозащитного состава. Эти костюмы напоминали вторую кожу: серо-черные, местами потрескавшиеся, с въевшимися пятнами, они плотно обтягивали тела, подчеркивая все уродства мутаций. На лицах — маски с мутными стеклами, за которыми невозможно было разглядеть ни выражения, ни эмоции. Люди превращались в безликие фигуры, одинаковые, заменяемые, лишенные индивидуальности. «Наверное, и мне полагается такой», — подумал Алексей, пытаясь вглядеться в лица, но видел лишь отражение собственного силуэта в мутных визорах.

В одном из углов, прямо у ящика с деталями, лежали четыре тела. Они были свалены в кучу, как ненужный мусор, и никто даже не попытался их прикрыть или убрать. Их костюмы были разорваны, обуглены в некоторых местах, а из-под ткани проступали темные пятна — кровь или следы ожогов.

— Перетрудились, — коротко пояснил Ахмедов, даже не замедлив шага.

И в этих словах не было ни сожаления, ни удивления — только усталое принятие неизбежного. Никто не собирался забирать мертвецов сразу. Они лежали здесь, чтобы не мешать работе, чтобы не занимать проходы. Потом, возможно, их подберут — не ради погребения, не ради памяти, а как сырье. Их тела отправятся в «реанимацию», где перестанут быть людьми окончательно, превратившись в массу, пригодную для переработки.

Кому-то позже подадут их в виде теплой протеиновой пасты — без имени, без истории, без остатка. И это знали все.

— Какой ужас, — тихо проговорил Воронович, и в этих словах не было ни пафоса, ни попытки произвести впечатление — только сдержанное, почти выжженное изнутри осознание происходящего. Он уже начинал понимать, как устроена эта система: смерть здесь не имела веса, не оставляла следа, не вызывала ни скорби, ни вопросов. Охранники сделают сухую отметку в электронном журнале, отправят короткий отчет в Министерство по демократизации — пара строк, обезличенных, стерильных, как будто речь шла не о людях, а о списанных механизмах. И на этом все закончится. Ни письма, ни извещения, ни последнего слова. Где-то далеко, на Земле, родные будут ждать, надеяться, считать дни и годы, верить, что их близкий еще жив, что он трудится на благо государства и когда-нибудь вернется. Они будут смотреть на небо, искать там спасение, не зная, что человек, которого они любят, давно уже превратился в сырье, в статистику, в ничто. И самое страшное — они никогда не узнают правды.

Охраны в этих цехах действительно было меньше, чем в коридорах и на верхних уровнях, но это вовсе не означало ослабление контроля. Здесь действовала другая система — более гибкая и потому более жестокая. За всем следили бригадиры, и их красные униформы мелькали повсюду, словно кровавые пятна на серо-металлическом фоне. Они двигались быстро, уверенно, появляясь то в одном углу, то в другом, как хищники, патрулирующие свою территорию. Их глаза цепко выхватывали любое отклонение от нормы: замедление, неверное движение, взгляд в сторону. И если охранники били открыто, с показной жестокостью, то бригадиры действовали тоньше — они ломали изнутри, создавая атмосферу постоянного давления, где каждый чувствовал себя под прицелом.

Ешуа Коскинович, словно находясь среди равных себе, сразу оживился. Его походка стала более развязной, голос — громче, а лицо — почти довольным. Он весело здоровался с коллегами, кивая, хлопая кого-то по плечу, и с явным удовольствием сообщал новость:

— Сегодня капитан Ахмаджанов отправил на обед еще два трупа!

Эта фраза, произнесенная так буднично, будто речь шла о погоде или смене расписания, вызвала бурную реакцию. Смех, одобрительные возгласы, свист — все это смешалось в один мерзкий хор. Кто-то просил подробностей, кто-то уже начинал фантазировать, как именно это произошло. Для них это было развлечением, способом разнообразить однообразную и жестокую реальность. И, пожалуй, в этом заключалась одна из самых страшных сторон происходящего: они перестали воспринимать страдание как нечто чуждое, превратив его в источник удовольствия.

— Расскажи, расскажи! — закричал один из них, протирая ладони, словно готовился к трапезе.

Это был седоватый, худой как жердь старик с впалыми щеками и желтоватой кожей, натянутой на острые кости лица. На его шевроне значилось: «Бахадур Мусаев, бригадир “Г”». Его тело казалось непропорционально вытянутым, словно его когда-то растянули и так и оставили — длинные руки с узловатыми пальцами свисали почти до колен, плечи были острыми, а позвоночник чуть выгибался назад, придавая ему странную, почти насекомую осанку. Глаза — маленькие, глубоко посаженные, с мутным блеском — постоянно бегали, ни на чем не задерживаясь надолго, как у человека, привыкшего следить, подслушивать и выискивать слабые места. Губы тонкие, сухие, часто растягивались в неприятной, липкой улыбке, в которой не было ни капли доброжелательности — только жадность до чужих страданий.

По характеру он был именно тем, кем казался: подлый, изворотливый, лишенный каких-либо моральных тормозов. Он умел выживать, подстраиваться, предавать вовремя и без колебаний. Для него не существовало ни дружбы, ни принципов — только выгода. И если ради нее нужно было оклеветать, подставить или отправить человека на смерть, он делал это без малейших сомнений. Более того — получал от этого удовольствие, тихое, холодное, расчетливое.

— Как наш дорогой Ахмаджанов уделал этих ублюдков? — добавил он, облизывая губы, словно уже смаковал подробности.

— Да он одному глаз поджарил электрошокером, — небрежно ответил Файзуллазаде.