Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 33)

И этого оказалось достаточно. Смех вспыхнул с новой силой. Мусаев буквально согнулся пополам, потом не удержался и рухнул на пол, катаясь по нему, хватаясь за живот и дрыгая длинными ногами, как в припадке. Его смех был визгливым, надрывным, переходящим в хрип — он задыхался, но не мог остановиться, словно в этом безумном веселье находил высшую форму наслаждения.

— Ха-ха-ха! Ну, это здорово! — выдавил он, пытаясь перевести дыхание, вытирая выступившие на глазах слезы. Они блестели на его лице, но это были не слезы сочувствия, а чистая физиологическая реакция на смех. — Я представляю эту картину — поджарить глаз! Весело! Прикольно! Надо было еще в пах ткнуть дубинкой — точно была бы там жареная яичница!

Его лицо в этот момент выглядело почти одержимым — губы дрожали, глаза блестели, дыхание сбивалось. Он наслаждался не столько самой историей, сколько возможностью представить ее во всех деталях, дорисовать, усилить, сделать еще более жестокой.

— Хо-хо-хо!.. Ха-ха-ха!.. Хи-хи-хи! — разносилось со всех сторон.

Алексей смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается холодная волна отвращения. Да, здесь отбирали особых людей — тех, у кого уже было что-то сломано внутри, или тех, кого система сумела окончательно изуродовать. Но среди них, как оказалось, встречались и другие.

Ахмедов стоял чуть в стороне, и его лицо в этот момент исказилось от ненависти. Он стиснул зубы, мышцы на скулах напряглись, а взгляд стал тяжелым, почти черным. Он что-то пробормотал себе под нос — коротко, резко, словно сдерживал слова, которые могли стоить ему жизни.

Алексей тронул его за локоть:

— Эркин-ака, а что такое «Г»?

Тот чуть повернул голову, бросил быстрый взгляд и тихо ответил:

— Это означает «голубые»... гомосексуалисты, те, кто осужден по триста сорок второй статье — мужеловство... Этот Мусаев... был когда-то ученым, я его знаю... Но подленький тип. Предал всех, с кем дружил. Думаю, он изначально был провокатором. Таких специально внедряют... А потом, видимо, сам где-то оступился — и оказался здесь.

— Так что... он тоже...?

— Не обязательно, — покачал головой Ахмедов. — Просто место освободилось. Раньше там был Ашраф Ахмедов — профессор истории, любитель темуридов и каримовых... преданный до фанатизма. Но с ним произошел... несчастный случай.

Алексей насторожился. В голосе собеседника прозвучала интонация, которая не оставляла сомнений: за этими словами скрывалось нечто большее.

— А что за несчастный случай?

Ахмедов прищурился, и в его глазах мелькнула тень иронии:

— Сам понимаешь... с такими людьми случайности происходят чаще, чем с другими. На него упало три тонны руды... всмятку.

— Сам встал под груз?

— Скажем так... ему помогли там оказаться, — тихо ответил тот. — Иначе он бы заложил некоторых.

Этого объяснения было достаточно. Алексей больше ничего не спрашивал. Он понял. В этом мире действовали свои законы — жестокие, беспощадные, но логичные в своей извращенной системе координат. Если человек становился слишком опасным, слишком склонным к предательству — его устраняли. Быстро, тихо, без следа. И делали это такие же заключенные, потому что иначе не выжить.

Да, с шакалами здесь поступали так же, как шакалы с другими. Это был мир, в котором исчезли привычные границы между добром и злом. Мир, где каждый день был борьбой, где страх, ненависть и отчаяние переплетались в плотный клубок, из которого невозможно было выбраться. И Алексей с горечью подумал, что, по сути, эта тюрьма лишь доведенная до крайности модель того общества, из которого он вышел. Там, на Земле, все было завуалировано, прикрыто словами о законе, демократии, порядке. Здесь же — обнажено до предела. Но суть оставалась той же.

— А вы чего встали? — заорал вдруг Ешуа Коскинович на свою бригаду, и его голос, визгливый и злой, разрезал тяжелый, насыщенный гарью воздух цеха. — Забыли, что нужно делать? Рабочее время давно началось! Я вас заставлю работать в наказание еще полчаса!

Он буквально захлебывался собственной злостью, выплевывая слова, словно плевки, и размахивал руками, будто этим мог придать себе больше значимости. Его лицо перекосилось, глаза сузились, а губы дрожали — в нем кипело раздражение, подпитываемое желанием показать свою власть, пусть даже над такими же обреченными людьми, как и он сам.

— Правильно, брателло, нужно этих ишаков припахивать по полной программе! — тут же подхватил Бахадур, нахмурившись и обводя взглядом заключенных, как скот на рынке. — Мои подонки сейчас пашут так, что уже за это утро есть четыре трупа, и попробуй полениться кому-либо — оставлю работать еще на пару часов! Кстати, ты нашел свои швейцарские часы?

— Нет, кто-то стырил у меня их, — зло процедил Ешуа, и в его голосе зазвенела почти личная ненависть. — Какая-то тварь уволокла подарок от... дорогого мне человека. Но если я узнаю, кто это сделал — не сдобровать ему! Лично четвертую.

Он сжал кулаки, и костяшки побелели, будто он уже мысленно ломал ими чьи-то кости. В его глазах мелькнуло что-то опасное — не просто злость, а холодное, выжидающее обещание расправы.

В этот момент человек-рыба, Резников, стоявший чуть в стороне, вдруг странно передернулся, словно его ударило слабым электрическим разрядом. Его плечи дернулись, пальцы на мгновение сжались, а по телу прошла судорожная волна, будто он пытался подавить внезапный страх. Его мутировавшее лицо на секунду исказилось, жаберные складки на шее дрогнули, а глаза метнулись в сторону, избегая прямого взгляда.

Это движение было почти незаметным для остальных — слишком быстрым, слишком незначительным на фоне общего хаоса. Но Алексей уловил его. И в его голове мгновенно связались два факта: пропажа часов и эта нервная реакция. Он ничего не сказал, но внутри уже отметил: здесь каждое движение может стоить жизни, и такие мелочи нельзя упускать.

Тем временем заключенные двинулись дальше, направляясь в отдельную кабину, куда бригадиры не заходили. Уже сам этот факт настораживал: если даже такие, как Ешуа, предпочитали держаться подальше, значит, внутри было нечто по-настоящему опасное.

Помещение оказалось странным, почти сюрреалистичным — оно напоминало гигантский револьверный барабан, в стенах которого располагались ячейки, словно гнезда. В каждой из них находился кокон — вытянутый, овальный, с металлической оболочкой и тусклыми индикаторами по краям. Они стояли рядами, плотно, почти вплотную друг к другу, создавая ощущение, будто это не раздевалка, а некий инкубатор или морг для живых.

— Нам нужно переодеться, — пояснил Эркин-ака, подводя Алексея к одному из таких коконов.

Когда крышка с тихим шипением отъехала в сторону, Воронович ожидал увидеть привычный рабочий костюм. Но то, что открылось его взгляду, заставило его невольно отступить на полшага. Внутри находился тяжелый скафандр — не просто защитный костюм, а настоящая броня, напоминающая древние доспехи, только выполненные из грубого металла и современных композитов. Его массивная оболочка отливала тусклым свинцовым блеском, словно он был создан не для движения, а для выживания в аду. Весил он, судя по всему, не меньше трехсот килограммов — один только нагрудный сегмент выглядел как отдельная плита, способная выдержать прямое попадание.

Шлем был огромным, с утолщенным стеклом, покрытым сетью микротрещин и потертостей, словно через него уже не раз смотрели в лицо смерти. По бокам крепились кислородные баллоны, соединенные системой трубок и клапанов, которые тихо пощелкивали, реагируя на изменения давления. На предплечьях были встроены инструменты — манипуляторы, резаки, захваты, словно человек в этом костюме превращался в часть машины.

На спине располагались компактные ракетные двигатели — грубые, угловатые, с потемневшими от работы соплами. Они предназначались для выхода в открытый космос, для работы за пределами корабля, там, где нет ни воздуха, ни защиты, ни шанса на ошибку.

— Ох, это же рыцарские доспехи! — изумленно произнес Алексей, проводя рукой по холодной поверхности. — Как же в них работать?

— Эти доспехи — единственная защита от излучения руды, — спокойно ответил Ахмедов, будто говорил о чем-то обыденном. — Конечно, не надейся на чудо. Даже они не спасают полностью. Радиация все равно проникает... медленно, но верно. Поэтому мы все мутируем.

Он говорил это без эмоций, как человек, давно принявший неизбежное.

— Нарушается обмен веществ, — продолжил он, — гены... скажем так... переписываются. Появляются новые органы, иногда полезные, иногда — нет. Некоторые части тела становятся бесполезными, отмирают. Многие из нас уже не способны иметь детей. А если и способны... — он на секунду замолчал, — то рождаются не совсем люди. Почти... другие существа.

Алексей почувствовал, как внутри что-то холодеет.

— И я мутирую?

Вопрос прозвучал глухо, но в нем была настоящая тревога — не за боль, не за смерть, а за утрату самого себя. Ахмедов прищурился, и в его взгляде мелькнула тень чего-то странного — то ли насмешки, то ли скрытого знания.

— Ну... все зависит от времени, — протянул он. — Может, тебе повезет... избежишь этой участи.

— Как я могу избежать?

— Потом скажу, — коротко ответил тот. — Сейчас не время. Лезь в скафандр и привыкай. Никто тебе не даст времени на обучение. Здесь учатся на ходу... или не учатся вообще.