Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 35)

Арест вспыхнул в памяти резко, как удар. Грохот в дверь, не терпящий отказа. Тяжелые шаги в коридоре. И затем — вторжение. Офицеры и посбоны36 ворвались в квартиру, не церемонясь: грубо, шумно, с привычной уверенностью людей, которым позволено все. Его подняли с постели пинками, не давая толком прийти в себя, схватили за руки, прижали к стене. Один из них, с холодным лицом и стеклянным взглядом, зачитывал обвинение почти механически: призывы к свержению строя, распространение паники, пропаганда чуждых идей, подрыв основ национальной модели развития. Слова звучали громко, официально, но в них не было смысла — только приговор, заранее вынесенный где-то наверху.

Особенно выделялся среди них посбон Бахадир Хусанов — бывший сосед, человек, которого Алексей не раз встречал на лестничной площадке, обменивался короткими приветствиями. Теперь перед ним стоял совсем другой человек. Плоское лицо, словно расплющенное, с мелкими, злобными глазками, которые постоянно бегали, будто выискивая, где еще можно поживиться. Щеки впали, кожа натянулась на кости, делая его похожим на высохшее существо. Губы тонкие, вечно искривленные в презрительной усмешке, а когда он говорил — изо рта летели брызги слюны, густые, вязкие, как у разъяренного животного.

— Доигрался, ахмок37! — орал он, тыча пальцем почти в лицо Алексею. — Я тебя предупреждал! Не слушал — теперь получай! Нептун тебе светит! За связь с подпольем, за революцию! Сейчас поедешь к Толипову — он из тебя все кишки вытряхнет!

В его голосе звучала не только злость — там было торжество. Грязное, жадное, почти животное. Он уже видел себя обладателем чужих вещей, чужой жизни, превращенной в имущество. Закон позволял ему это — отобрать, поделить, присвоить. И он наслаждался этим правом, как хищник, получивший доступ к добыче.

Пока его держали, квартира превращалась в поле разорения. Сотрудники Министерства методично, с какой-то холодной деловитостью переворачивали все вверх дном. Шкафы вскрывались, ящики вытряхивались, вещи летели на пол. Но хуже всего было с книгами. Его библиотека — то немногое, что связывало его с прошлым, с культурой, с настоящей мыслью — уничтожалась с особым рвением.

Томики Александр Пушкин рвались пополам, страницы Уильям Шекспир вырывались и швырялись под ноги, сборники Пабло Неруда летели в мешки как мусор. Кто-то с отвращением держал в руках книгу Марка Твена, словно это было что-то заразное. Даже детские произведения Николай Носов не вызывали жалости — их рвали с тем же остервенением. А имя Садриддин Айни вызывало у них раздражение, как нечто «чуждое».

— Запрещенка! — кричали посбоны, будто нашли оружие. — Подрывная литература! Вот откуда у тебя идеи!

В их глазах не было ни понимания, ни интереса — только страх перед тем, что выходит за рамки дозволенного, и желание уничтожить это.

Все это происходило на фоне официальной доктрины, навязанной сверху. По указанию Гульнара Каримова подобные книги считались вредными, разлагающими сознание, опасными для «национальной идентичности». Министерство составило длиннейшие списки запрещенных изданий, и хранение любой из них уже считалось преступлением. Людей приучали читать только одно — труды правящей семьи и их приближенных, где реальность была вывернута, приукрашена и подана как идеал. Любая попытка думать иначе каралась.

Мысли оборвались резко. Гудок. Резкий, протяжный. Зеленая лампа вспыхнула, сменив красную, и тяжелые ворота начали расходиться. Даже сквозь многослойную защиту скафандра Алексей почувствовал, как в отсек ворвался жар — плотный, давящий, словно физическая масса. Температура подскочила мгновенно: стрелка на дисплее рванулась вверх, к восьмистам градусам. Это было не просто тепло — это было пекло, первобытный огонь, лишенный всякой пощады.

Перед глазами поплыли огненные пятна — рыжие, пульсирующие, как живые. Он инстинктивно зажмурился, чувствуя, как глаза будто обжигает изнутри.

— Включи светофильтры, — раздался голос Сигизмунда в наушниках. — Иначе ослепнешь к черту.

Алексей нащупал управление и активировал фильтры. Мир тут же изменился: ярость света приглушилась, пламя стало холоднее, приобрело голубоватый оттенок. Боль в глазах отступила, оставив лишь глухое давление.

Подталкиваемый сзади, он сделал шаг вперед и вошел внутрь. Цех оказался гигантским. Пространство уходило вверх метров на сорок, а вперед — не менее чем на сто двадцать. Это было не помещение — это был целый мир, лишенный атмосферы. Воздуха здесь не было вовсе: шлюзы оставались открытыми, и космический холод свободно проникал внутрь, пытаясь хоть немного уравновесить адскую температуру, исходящую от руды.

Транспортные ленты, скрипя и вибрируя, тянули из соседних отсеков огромные куски переработанной породы. Они светились изнутри — тускло, зловеще, испуская густые испарения, похожие на туман. Эти куски с глухим грохотом сваливались вниз, образуя гигантские насыпи. Руда была настолько горячей, что, соприкасаясь друг с другом, куски тут же начинали сплавляться, превращаясь в монолитные массы, словно живое вещество, текущее и застывающее одновременно.

Весь цех напоминал творение безумного архитектора — хаотичное, угрожающее, лишенное логики, но подчиненное одному: производству.

Дисплей внутри шлема тревожно мигал. Показатели радиации зашкаливали, температура оставалась на пределе допустимого. Скафандр гудел, работая на износ, пытаясь защитить своего носителя, но Алексей ясно понимал — это лишь временная отсрочка. Здесь сама среда была врагом.

— Нам придется отламывать эту породу и транспортировать на шаттлы, — сказал Ахмедов, лениво, но с каким-то усталым знанием махнув рукой на раскаленные груды, словно это было не адское производство, а обычный склад. — Эти корабли затем спускаются на низкие орбиты и сбрасывают груз на поверхность Нептуна. После этого совершают посадку, где автоматы загружают новые порции руды, и возвращаются обратно на «Ислам Каримов». Другая группа уже здесь разгружает добычу, отправляет ее в переработку, где отделяют «гулий». А нам достаются отходы.

— А почему нельзя просто выбрасывать это в космос? — не выдержал Алексей. — Зачем вся эта возня?

Ахмедов усмехнулся, но в его усмешке не было веселья — только горькая ирония человека, который давно перестал удивляться.

— Раньше так и делали. Но представь: тысячи тонн породы, выброшенные в открытое пространство. Они сохраняют ту же скорость, что и корабль, и начинают вращаться рядом. Получается целое облако смертоносного мусора. Двадцать лет назад одна такая масса врезалась в тюрьму. Четверть корпуса разнесло в клочья. Восстановить не смогли — просто отрезали поврежденный сектор и сбросили вниз. С тех пор решили не рисковать.

— Но можно ведь дробить, выбрасывать по чуть-чуть…

— И получить дождь из пуль, — перебил его академик. — Даже мелкие куски на такой скорости пробивают обшивку, как иглы. А у нас и без того проблем хватает: метеориты, обломки, магнитные бури. Зачем добавлять себе еще одну угрозу? К тому же каждый выброс — это толчок. Корабль смещается с орбиты, приходится тратить топливо на корректировку. В итоге решили: проще таскать все обратно, чем потом латать дыры и считать потери.

Он на секунду замолчал, затем добавил уже тише, почти равнодушно:

— За три дня до твоего прибытия метеорит пробил сектор «Л». Сорок человек не успели выбраться. Бригадир не открыл камеры… не спешил. Они задохнулись. Медленно. Всех потом — в «реанимацию». В тот же день мы их съели.

Слова прозвучали спокойно, без эмоций, и от этого стали еще страшнее.

В цехе царила странная, давящая тишина. Машины двигались, порода падала, конструкции вибрировали — но ни звука не было слышно. Вакуум поглощал все, оставляя только визуальное безумие происходящего. Это молчание не успокаивало — наоборот, оно усиливало напряжение, делая происходящее нереальным, как дурной сон, из которого невозможно проснуться. Казалось, что ты находишься внутри гигантской немой картины, где все кричит, рушится и горит — но без единого звука, и от этого становится только хуже.

Алексей покачал головой, не в силах принять услышанное.

— Хорошо… это я понимаю. Но ведь можно автоматизировать процесс. Роботы, механизмы… Зачем использовать людей? Это же адский труд.

— Не просто адский, — криво усмехнулся Ахмедов. — Мартышкин. Бесполезный, изнуряющий и намеренно тяжелый. До аварии большую часть действительно выполняли машины. Но потом… — он на мгновение задумался, — потом решили, что дешевле не восстанавливать систему. Гульнара Каримова не стала тратить средства на ремонт. Зачем, если есть мы?

Он медленно провел рукой по шлему, словно стирая невидимую пыль.

— Заключенных полно. Земля, Луна — поток не иссякает. А главное — это удобно. Нас сюда не только работать отправляют. Нас ломают. Перевоспитывают. Если все будут делать машины, то в чем смысл наказания? Где страдание? Где подавление воли?

Алексей молчал.

— Тяжелый труд делает из человека скотину, — продолжал Ахмедов. — Он перестает думать, перестает сопротивляться. Помнишь историю? Концлагеря во время Второй мировой… Людей загоняли на работы, где они умирали от изнеможения. И ведь техника уже тогда была. Но ее не применяли. Почему? Потому что цель была не эффективность, а уничтожение личности. То же самое делали и в сталинских лагерях. Лес валили вручную, пилили, таскали. Машины могли бы заменить сотни людей — но тогда не было бы страха, не было бы подавления.