Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 36)

Он посмотрел на Алексея прямо, сквозь стекло шлема.

— Здесь та же логика. Мы — не рабочая сила. Мы — материал.

Воронович тяжело вздохнул. Внутри поднималась глухая злость, но она была бессильной — как удар по стене.

— Есть еще причина, — неожиданно вмешался Резников, его голос прозвучал странно, словно скользящий. Он смотрел своими рыбьими глазами, не мигая. — Излучение. Электромагнитное, радиационное. Оно убивает автоматику. Блоки выходят из строя быстрее, чем их успевают менять. Здесь техника долго не живет.

Он чуть наклонил голову.

— Поэтому тут нет и электронных «ушей». Никаких датчиков, никаких шпионов. Они просто не работают. Понимаешь?

Алексей нахмурился.

— И что? Это свобода?

— В каком-то смысле — да, — тихо сказал Резников. — Здесь мы можем говорить. О чем угодно. Никто не записывает. Никто не анализирует.

— И что с того? — резко ответил Алексей. — Вы все равно здесь. Все равно мутируете. Все равно умираете. Какая разница, можно ли говорить?

Он почувствовал, как внутри нарастает раздражение. Эта «свобода» казалась ему издевкой. И действительно — что это за свобода, если она существует только внутри клетки?

Они были заперты. Не просто в тюрьме — в металлическом мире, оторванном от всего живого. Земля находилась где-то в миллиардах километров, превратившись в абстракцию. Ближайшие планеты не давали шанса на спасение. Побег был невозможен в принципе — некуда бежать. А внутри «Ислама Каримова» — везде глаза. Электронные, живые, скрытые. Центры мониторинга, бригадиры, доносчики среди самих заключенных. Любое слово могло стать приговором.

Они были как консервы в банке — плотно закрытые, лишенные воздуха, обреченные вариться в собственном страхе и отчаянии. И даже редкие зоны без контроля, вроде этого цеха, не давали настоящей свободы — только иллюзию, короткую передышку перед очередным ударом.

— Об этом поговорим чуть позже, — сказал Ахмедов, оглядевшись.

Кроме них в цеху находилось ещё человек пятьдесят. Они работали молча, с какой-то пугающей слаженностью: тяжёлые отбойные молотки вгрызались в породу, разбивая её на куски. Эти «мелкие» куски на деле представляли собой глыбы весом в две-три сотни килограммов каждая — неровные, раскалённые, с трещинами, из которых пробивалось тусклое, злое свечение.

Несколько заключённых подхватывали такие куски и, с надрывом, с приглушёнными стонами в наушниках, забрасывали их в тележку. Двое других затем толкали её к грузовому кораблю, стоявшему у края платформы. Там работала ещё одна группа — человек десять — разгружали, действуя на пределе сил. Сквозь наушники отчётливо доносилось их тяжёлое, сбивчивое дыхание. Даже без слов было понятно: эта работа выжимает из человека всё.

— Так, Алексей, бери с Резниковым эту тележку, подвези её сюда, а мы начнём скидывать породу, — сказал академик.

Он легко, как будто это было обычное дело, закинул на плечо отбойный молоток — громадную, вытянутую машину, больше похожую на противокорабельную ракету, чем на инструмент — и полез наверх. За ним последовали остальные. Устроившись на «вершине» отвала, они начали пробивать породу, и вскоре вниз, подчиняясь гравитации, с грохотом покатились тяжёлые куски.

Тележка представляла собой массивную металлическую платформу с глубокими стенками — грубую, сваренную из толстых листов стали. Она стояла на восьми широких колёсах с усиленными ободами, покрытых тёмным налётом от постоянного трения и жара. По бокам тянулись массивные поручни, за которые можно было ухватиться, но даже они были деформированы и отполированы до блеска сотнями рук. Вся конструкция весила не меньше тонны и выглядела так, словно её создавали не для удобства, а исключительно для выживания в этих условиях.

Алексей впрягся, как лошадь, и вместе с человеком-рыбой стал толкать её к кускам руды. Уже в первые секунды он понял, что такое масса. Тележка словно вросла в поверхность — сдвинуть её с места оказалось почти невозможным. Мышцы мгновенно налились тяжестью, в ногах появилась дрожь. Когда им всё же удалось заставить её двигаться, возникла новая проблема — разогнать. А затем ещё более сложная — удержать и притормозить. Инерция тянула вперёд, угрожая вырвать контроль из рук.

На мгновение у Алексея мелькнула мысль: а что если здесь просто убрать влияние гравитации? Тогда эти глыбы стали бы почти невесомыми, тележки можно было бы направлять одним движением руки, без надрыва и риска. Работа превратилась бы из каторги в обычный технологический процесс. «Ерунда… — тут же отмахнулся он сам от себя. — Кто здесь собирается создавать нам нормальные условия?»

Можно подумать, директор Исаев или надзиратель Ахмаджанов мечтают облегчить жизнь заключённым. Наоборот — чем тяжелее, опаснее и изматывающeе работа, тем лучше для них. Садизм здесь был не побочным эффектом, а основой системы. Страх и изнурение служили лучшим способом подавления любого недовольства.

— Раз-два — взяли! — крикнул Геннадий.

Алексей напрягся изо всех сил, чтобы сдвинуть уже нагруженную тележку. Внутри лежали раскалённые куски породы — от них исходил жар, как от печи, а поверхность искрилась, выбрасывая короткие вспышки света. Светофильтры в шлеме приглушали это сияние, но даже сквозь них смотреть было больно — глаза уставали, резало зрение.

Люди инстинктивно отворачивались на мгновения, но не прекращали работы. Всё происходило почти автоматически. Движения — механические, отточенные до предела. Никаких эмоций, никаких разговоров. Здесь не требовалось думать — да и думать в таких условиях было почти невозможно. Оставалась только простая цепочка: толкать, держать, дышать, не упасть.

С трудом преодолев около сотни метров, Алексей остановился, чтобы отдышаться.Пот стекал со лба, заливая глаза. Под шлемом было душно и влажно, кожа зудела, особенно за ушами, но почесаться было невозможно — гермошлем нельзя было снимать ни при каких условиях. Рекуператор подавал сухой, обезвоженный воздух, от которого першило в горле, словно после долгого крика. Каждое дыхание казалось недостаточным, поверхностным, не приносящим облегчения.

Резников с пониманием посмотрел на него:

— Да, с непривычки трудно. Ночью будут болеть кости и мышцы, но ничего — через три-четыре дня будешь бегать по цеху, как кенгуру. Ладно… постоим минутку.

— В каждой группе по восемь человек, я так понял, — сказал Алексей, пытаясь выровнять дыхание. — До моего прихода вас было семеро… в камере оказалось свободным одно место. А где ещё один? Погиб? Кто это?

Резников нахмурился. Некоторое время молчал, затем нехотя ответил:

— Да… погиб. Это был Дильшод Тургунбаев.

— Дильшод Тургунбаев? — удивился Воронович. — Это же вице-президент Академии наук, директор Института физики Солнца! Лауреат премии имени Ислама Каримова. Как он здесь оказался?

Резников тяжело выдохнул.

— Честный человек… — тихо сказал он. — Настоящий учёный. Не карьерист, не интриган. Он действительно верил в то, что делает. Всегда помогал другим, никогда не отказывал, даже когда сам был на пределе. Спокойный, добрый… таких сейчас почти не осталось.

Он на секунду прикрыл глаза, словно вспоминая.

— Так же попал, как и ты. По доносам, кляузам, подставам. Сфабрикованные материалы — стандартный набор Министерства по демократизации и свободе. Чему удивляться… ты же знаешь, в какой стране мы жили.

— Но он не занимался политикой, — не унимался Алексей. — Он был учёным. За что его сослали на Нептун?

— Пришёлся не ко двору со своими идеями, — коротко ответил Геннадий. — Этого достаточно. Его тихо арестовали и отправили сюда месяц назад. Без шума.

Алексей замолчал на секунду, затем спросил:

— А как он погиб? Родные об этом знают?

Резников отвёл взгляд.

— Нет… — глухо сказал он. — Родные ничего не узнают. Здесь люди просто исчезают.

— Он спустился на поверхность Нептуна, чтобы… починить агрегат, — глухо произнёс Резников. — Там был страшный ураган. Его просто унесло. Скафандр лопнул…

— О боже…

— Он погиб быстро… Не мучился… — Геннадий на секунду замолчал. — А родные, наверное, до сих пор думают, что он жив и вернётся… Ладно, не будем останавливаться. Работы много. Нам ещё пять часов трудиться до обеденного перерыва.

Они вновь взялись за тележку. Оставшиеся часы Алексей помнил смутно, как сквозь густой туман. Сознание словно сузилось до одной-единственной задачи — толкать, держать, не упасть. Всё остальное исчезло. Работа требовала полной концентрации — не только физических, но и каких-то глубинных, почти инстинктивных сил.

Скафандр начинал вести себя как враг. Система очистки воздуха работала на пределе — в дыхании чувствовалась металлическая горечь, кислорода будто не хватало. Охлаждение запаздывало: внутри становилось жарко, вязко, липко. Возникало ощущение, что ты находишься не в защитной оболочке, а внутри огромной высокочастотной печи, где тебя медленно и равномерно прожаривают. Пот не испарялся — он скапливался, стекал по телу, пропитывал одежду.

Каждое движение становилось тяжелее предыдущего. Мысли путались. «Ещё час… — мелькнуло у него. — И всё…» Это была не паника — просто холодная, почти равнодушная констатация. И лишь когда сверху раздался крик Ахмедова:

— Перерыв!

Алексей словно очнулся. Он разжал пальцы, которые уже сводило судорогой, и устало огляделся. Он никогда не боялся физического труда. Но сейчас впервые по-настоящему понял, каким он может быть — не просто тяжёлым, а подавляющим, ломящим волю. Особенно здесь, где сила тяжести была намеренно увеличена по сравнению с земной. Тело ощущалось чужим — тяжёлым, неповоротливым. Даже простое движение рукой в многокилограммовом скафандре требовало усилия, как будто ты поднимаешь гирю.