Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 34)

Он кивнул в сторону выхода:

— Если будешь долго возиться, Зуфаров внесет тебя в отчет. А если не он, то Ешуа точно. Он для этого и поставлен — следить. Сам-то в цех не лезет... боится. Радиации, мутаций... хотя, если честно, все здесь получают свою дозу. Просто не все одинаковую.

В его голосе прозвучала горькая усмешка:

— У них есть госпиталь, лечение, нормальная еда, отдельные комнаты. У того же Файзуллазаде — своя каюта прямо над нашей камерой. А у нас... — он пожал плечами.

Скафандр, доставшийся Алексею, явно пережил не одно десятилетие. Его поверхность была изъедена временем: местами проступала ржавчина, металл был покрыт глубокими царапинами, словно по нему скребли когтями или острыми инструментами. В некоторых местах виднелись грубые заплатки — неровные, приваренные, отличающиеся по цвету и фактуре.

Приглядевшись, Алексей заметил несколько заделанных пробоин — круглых, с оплавленными краями. Следы попадания микрометеоритов. Он невольно провел по одной из таких латок пальцами и представил, что происходило в момент удара: резкий свист, мгновенная разгерметизация, воздух, вырывающийся наружу, и ледяной космический холод, врывающийся внутрь, разрывая тело изнутри.

Обычно после такого человек умирал за секунды. И кто-то, возможно, носил этот скафандр в тот самый момент.

«Наверное, моим некоторым предшественникам не очень повезло», — подумал Воронович, и эта мысль не была отвлеченной или философской — она имела вполне конкретный, почти осязаемый смысл. Перед внутренним взором тут же всплыла картина: заклинивший люк, удар микрометеорита, треск металла, мгновенная разгерметизация — и человек внутри скафандра, еще секунду назад живой, превращается в безжизненный комок, выжатый космическим вакуумом. Его потом извлекают, без церемоний, без имен и сожалений, отправляют в переработку, а сам скафандр — латают, подваривают, протирают от остатков биоматериала и вновь пускают в оборот, как обычный инструмент. Здесь не существовало понятий «личная вещь» или «индивидуальная защита» — все было общим, обезличенным, и человеческая жизнь стоила меньше изношенной прокладки. В этой системе смерть не имела веса, не оставляла следа — она просто фиксировалась в базе данных, сухой строкой, и растворялась в бесконечном потоке статистики. И действительно, у Нептуна никто не плакал — ни родственники, ни друзья, ни сама система, пожиравшая людей с равнодушием механизма.

Оглядевшись, Алексей заметил, как остальные заключенные привычно, почти машинально забирались в свои скафандры. В этом действии не было ни суеты, ни разговоров — только усталое, доведенное до автоматизма движение, словно каждый из них выполнял один и тот же ритуал уже тысячи раз. Тогда он разглядел на спине конструкции незаметную, но массивную дверцу, обрамленную грубыми замками и защелками. Сделав шаг вперед, он на секунду замешкался, ощутив странное чувство — будто переступает границу между двумя мирами: еще человеком — и уже инструментом. Затем, не давая себе времени на сомнения, он открыл створку и влез внутрь.

«Ого… как просторно», — невольно отметил он, оказавшись внутри. Вопреки ожиданиям, тесноты не было: внутреннее пространство оказалось грамотно организованным, с учетом движений тела. Мягкие, но плотные эластичные прокладки тут же сомкнулись вокруг него, словно живые, подстраиваясь под форму тела, фиксируя его положение и одновременно защищая от возможных ударов. Материал был холодным на ощупь, но уже через несколько секунд начал нагреваться, реагируя на температуру человеческого тела. Скафандр будто «проснулся» — где-то глубоко внутри зажужжали механизмы, раздались едва слышные щелчки, и перед глазами вспыхнул узкий дисплей, встроенный в шлем.

На нем одна за другой побежали строки: уровень заряда батарей, остаток гидразина в ранце, давление кислорода, влажность, температура, радиационный фон… цифры сменяли друг друга с сухой точностью, без лишних пояснений, словно рассчитывали на подготовленного пользователя. Алексей скользнул взглядом по данным и сразу уловил главное: система работала, но была устаревшей. Очень устаревшей. Такие интерфейсы он видел лишь в учебных архивах и старых военных музеях — громоздкие, перегруженные, без современных систем защиты и автоматической адаптации. Здесь все держалось на надежности старых решений и… на везении. И это ощущение — что ты зависишь не от технологий, а от их изношенного остатка — неприятно кольнуло внутри.

Но еще сильнее его поразило другое. Через затемненное стекло шлема он наблюдал, как остальные члены группы с трудом забираются в свои «доспехи». Их тела уже давно перестали быть человеческими в привычном смысле. Квадратный человек буквально проталкивал себя внутрь, упираясь угловатыми плечами в стенки, скрипя зубами от усилия, а человек-рептилия, с вытянутой шеей и странно изогнутыми конечностями, мучительно подгибал суставы, пытаясь втиснуться в форму, явно не предназначенную для него. Где-то слышалось приглушенное рычание, где-то — сдавленный стон. Эти скафандры создавались для нормальных людей, но нормальных здесь уже почти не осталось. И никто не собирался подгонять оборудование под изменившуюся реальность. Люди должны были подстраиваться сами — ломая себя, в прямом смысле, под чужую форму.

Когда все, наконец, облачились, Ахмедов коротко махнул рукой:

— Двигаемся к цеху.

Алексей попытался сделать первый шаг — и сразу понял, что это будет непросто. Скафандр слушался, но неохотно. Да, внутри работали шарниры, гидравлические приводы, гибкие соединения, позволяющие двигаться, но каждый жест требовал усилия, как будто он шел не по полу, а по вязкой среде. Механизмы скрипели, запаздывали, где-то подергивались — было ясно, что ресурс давно исчерпан, и все держится лишь на остаточной функциональности. К этому добавлялся вес — пусть частично компенсированный системами, но все равно ощутимый, давящий, утомляющий.

Тем не менее, он не отставал. Сжав зубы, он двигался вместе с группой, стараясь не выделяться и не показывать слабость. Вскоре они вышли к массивным воротам, напоминающим те, что он видел в столовой, но куда более тяжелым и зловещим. Свинцовая обивка поглощала свет, делая поверхность матовой и мрачной. За ними находился цех — место, где руда уже прошла первичную обработку и превратилась в нечто более опасное, более концентрированное.

Как только они приблизились, внутри шлема резко замигали индикаторы. Желтые, затем красные сигналы предупреждали о повышении температуры и радиационного фона. Даже сквозь защиту чувствовалось — там, за воротами, среда была враждебной, агрессивной, почти живой. Скафандр гудел, усиливая защитные режимы, но было ясно: он не спасает, а лишь отсрочивает последствия.

Ахмедов постучал по его плечу — глухо, тяжело:

— Не дрейфь, парень, ничего страшного. Просто тяжелый физический труд.

— Это точно, — добавил человек-рептилия, и его голос в наушниках звучал с хрипом. — Вопрос привычки. Вначале тяжело, а потом входишь в ритм. Главное — не сбиться… иначе можно коньки откинуть.

Они стояли перед воротами, ожидая сигнала. Красная лампа над проемом горела ровным, холодным светом, словно предупреждение: назад дороги нет.

«Ох, тут будет не просто…» — подумал Алексей, и в этот момент, как назло, память услужливо подбросила совсем другую картину. Маленькая квартира его друга Саида, тесная кухня, заставленная бутылками, тарелками, закусками. Смех, разговоры, запах жареного мяса и свежего хлеба. Кто-то спорит о политике, кто-то шутит, кто-то просто сидит и слушает. Там было тепло — не только физически, но и по-настоящему, по-человечески. У Саида не было страха. Или, по крайней мере, он умел его не показывать. Его дом был редким островком свободы, где люди позволяли себе быть собой, говорить то, что думают, смеяться, не оглядываясь.

Но Алексей прекрасно понимал, какой ценой давалась эта иллюзия. Он знал, что даже там — в стенах, в мебели, в старых приборах — могли скрываться микрофоны, датчики, невидимые «уши» системы. Алкоголь развязывал языки, снимал внутренние запреты, и люди, сами того не замечая, выдавали себя. А дальше все было просто: запись, анализ, дело, арест. Суд — формальность. И билет сюда, к Нептуну. Свобода оказывалась лишь ловушкой, красиво оформленной приманкой.

Алексею мучительно хотелось хотя бы на миг вернуться туда, где жизнь еще имела человеческий вкус — к тем вечерам у Саида, где можно было говорить свободно, смеяться, спорить, не опасаясь, что за спиной сидит «стукачка»35 и уже мысленно составляет донос. Там, в узком кругу друзей, рождалось чувство, будто ты снова человек, а не винтик в бездушной машине. И сейчас, стоя в этом тяжелом, гудящем скафандре, он вдруг остро почувствовал, как сильно скучает по той жизни. В груди заныло — не от страха, не от усталости, а от утраты. От понимания, что назад дороги нет.

В памяти всплыл голос матери — тихий, тревожный, но твердый: «Алексей, не болтай много, не пиши… ведь ты знаешь, в какой стране мы живем. Слово — не воробей: вылетит — не поймаешь. А за слово будешь отвечать головой». Тогда он отмахивался, улыбался, считал это старческой осторожностью, пережитком прошлого. А она, оказывается, видела дальше него. Словно действительно заглянула в будущее и увидела, чем все закончится. И вот теперь — он здесь. На орбите Нептуна. Осужденный не за поступки, а за мысли, оформленные в слова.