Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 27)

Дальше Алексей читать не стал. Это звучало как издевательство. Тонкое, продуманное, циничное. Здесь, среди вони, грязи и переработанных отходов, рассуждения о десертах и «лёгких завтраках» превращались в инструмент унижения. Администрация явно знала, что делает.

Между столами ходил Ешуа Коскинович — внимательно, почти придирчиво наблюдая за тем, как заключённые едят. Его взгляд был цепким, фиксирующим каждую деталь, словно даже здесь, в этой грязи, существовал какой-то регламент, нарушение которого могло стоить дорого.

Заметив новую группу, он коротким жестом указал на свободные места. Они прошли туда. Алексей посмотрел на него, и их взгляды встретились лишь на мгновение, но этого оказалось достаточно: в глазах Файзуллазаде вспыхнул недобрый, тяжёлый блеск, в котором читалось нечто большее, чем просто служебный интерес.

И в этот момент тюрьма едва заметно вздрогнула. Не сильно — скорее, как гигантский организм, который сделал глубокий, тяжёлый вдох. Столы чуть дрогнули, по полу прошла слабая вибрация.

Алексей вопросительно посмотрел на Ахмедова.

— Это отчалил транспортный корабль, — спокойно пояснил тот. — Скорее всего, тот, который доставил тебя сюда…

— Я прилетел на «Генерале Рустам Иноятов»… — сказал Алексей, всё ещё не до конца веря, что этот перелёт уже позади, а впереди — только эта металлическая, гудящая бездна.

— Следующий подойдёт через три месяца… или раньше, если такая необходимость возникнет, — ответил Ахмедов, задумчиво глядя куда-то в сторону, словно мысленно прикидывал орбиты и графики.

Он и представить не мог, насколько близок к истине. Уже через несколько дней к станции должен был подойти корабль с «разрешённой делегацией» — людьми, получившими официальное одобрение на посещение тюрьмы. Но пока это оставалось тайной, и ни один из заключённых не имел ни малейшего представления о грядущем.

Они заняли места за длинным металлическим столом, холодным, отполированным до матового блеска тысячами рук. Поверхность его была исцарапана, местами покрыта тёмными пятнами, которые уже невозможно было отмыть. Скамьи, приваренные к полу, чуть вибрировали в такт работе механизмов станции, и от этого создавалось ощущение, будто сидишь не на месте, а на чём-то живом.

Каждый из них по очереди приложил ладонь к встроенному в стол сенсорному устройству. Панель коротко вспыхивала тусклым светом, считывая данные. Где-то внутри системы проходила мгновенная обработка: учитывались баллы, нормы, ограничения — и уже через секунду из узкой ниши в столе с тихим, механическим шорохом начали выдвигаться тарелки.

Одна за другой. Перед Алексеем остановилась его порция. Он невольно подался вперёд — и тут же отпрянул.

Тарелка была заполнена наполовину густой бурой массой, которая едва заметно колыхалась, словно жила своей жизнью. Цвет её был неопределённым — смесь коричневого, серого и каких-то болезненно-жёлтых оттенков. На поверхности плавали жирные, радужные разводы, а местами всплывали пузырьки, лопающиеся с тихим, неприятным звуком.

Запах был… невыносимый. Это была не просто вонь — это был сложный, многослойный удар по обонянию: прокисшее, пережаренное, гнилостное, сладковатое и кислое одновременно, с явной примесью той самой переработанной жидкости, к которой он ещё не успел привыкнуть. Казалось, что в этой массе собрано всё худшее, что может издавать запах.

— Что это — дерьмо? — не выдержал Алексей, осторожно втянув воздух. - Серьёзно? Я думал, вы шутите...

— Почти… — спокойно ответил кто-то из его соседей. — Это переработанная биологическая субстанция…

— Что это означает?

— А то, что через мясорубку прокрутили всё, что было у поваров со склада: мясо, хлеб, овощи, фрукты, соль, сахар, жир… — пояснил Ахмедов, без всякого выражения глядя в свою тарелку. — Потом залили водой, точнее — мочевидной жидкостью, проварили и в виде каши дают нам жрать. Только не думай, что мясо или овощи для нас держат свежими. Кстати, Алексей, тебя сейчас кормят в кредит, ибо ты ещё не заработал еду. Потом вычтут из твоих баллов.

Алексей взял ложку, осторожно погрузил её в эту массу и чуть помешал. Консистенция оказалась вязкой, тянущейся, словно плохо перемешанный цемент. Ложка выходила с усилием, оставляя за собой медленно затягивающуюся борозду. Он поднёс её ближе, и запах стал ещё сильнее.

Аппетит исчез окончательно. Желудок сжался, и внутри поднялась волна отвращения.

— Я не могу это есть — меня тошнит, — честно признался он, откладывая ложку.

И действительно, после полуторамесячного полёта, где еда и так была далека от идеала, это казалось уже за пределами допустимого. Там было плохо. Здесь — за гранью.

В этот момент к их столу подошёл Файзуллазаде. Он явно наблюдал за Алексеем с самого начала и теперь не упустил момента. В руках у него была длинная, жёсткая палка, которой он без церемоний ткнул журналиста в плечо.

— А ну-ка встать, мерзавец! Как зовут?

Алексей медленно поднял взгляд, прищурился, и в его лице появилось выражение холодной насмешки.

— Ты меня знаешь, Ешуа… — произнёс он спокойно. — Недавно познакомил нас рядовой Гулямов, и ты перед ним на цыпочках стоял, как пудель. А был бы хвост собачий — махал бы от счастья: гав-гав. Не помнишь?

За столом пробежала волна сдержанных смешков. Кто-то отвернулся, пряча улыбку, у кого-то дёрнулись плечи, Резников тихо булькнул, а Хокайдо снова захихикал своим нервным смехом. Даже у Арсеньева на мгновение исказилось «лицо» в подобии усмешки.

Файзуллазаде побагровел. Он буквально задохнулся от ярости. Его глаза налились кровью, губы задрожали, а рука с палкой напряглась, словно он едва сдерживался, чтобы не ударить. Его только что, при всех, унизил какой-то новичок — да ещё и так, что окружающие это оценили.

Но ударить он не решился. Он видел перед собой не забитого заключённого, а человека, который не опустил взгляд, не съёжился, не испугался. Воронович сидел спокойно, уверенно, и в его позе читалась готовность ответить. И Файзуллазаде это почувствовал. С такими было опасно связываться — особенно без поддержки, особенно на глазах у других.

На мгновение в его взгляде мелькнула злость, перемешанная с досадой и… страхом. Он вдруг остро пожалел, что у него нет под рукой электрошокера — привычного инструмента, который мгновенно расставляет всё по местам. С ним этот дерзкий журналист уже лежал бы на полу, корчась от боли и умоляя о пощаде. Но правила были строгими: никакого лишнего оружия.

— Только попробуй распустить руки — быстро их выверну из плеч, — тихо, но отчётливо произнёс Алексей. — Эту же палку засуну тебе в одно место… думаю, ты понял, куда именно.

Подробностей не потребовалось. Файзуллазаде скрипнул зубами так, что это было слышно, резко развернулся и пошёл прочь, делая вид, что ничего не произошло.

Но это уже никого не обмануло. Ему вслед посыпались приглушённые смешки — осторожные, но злые. Кто-то тихо прокомментировал что-то себе под нос, кто-то просто смотрел с плохо скрываемым удовлетворением. В этой маленькой сцене каждый увидел нечто важное: надзирателя можно было поставить на место.

Алексей остался сидеть спокойно, но внутри прекрасно понимал: эта маленькая победа ничего не значит в долгой игре. Здесь такие вещи не прощаются. Администрация поддерживает своих шавок — даже если презирает их. И рано или поздно за этот эпизод придётся платить.

Тем временем заключённые продолжили завтрак, если это можно было назвать этим словом. Не станем скрывать, этот процесс с самого начала оказался для Алексея не просто неприятным, а почти невыносимым. Дело было не только в отвратительном виде пищи, её тяжёлом, удушающем запахе и сомнительном вкусе, но и в том, как именно её поедали его новые товарищи. Это зрелище окончательно разрушало остатки привычного восприятия человеческого.

Человек-рептилия, тот самый Кузиев, внезапно вытянул изо рта длинный, влажный язык — он был тонкий, тёмный, с блестящей слизистой поверхностью, и двигался с пугающей быстротой. Одним резким движением он прошёлся по тарелке, словно щёткой, слизывая всю массу без остатка. Язык издал тихий, липкий звук, когда коснулся металла, и тут же исчез обратно, оставив после себя идеально чистую поверхность.

Академик Ахмедов действовал иначе. Из-под его многослойной, «капустной» головы медленно выдвинулся тонкий, гибкий хоботок, напоминающий орган какого-то насекомого. Он дрожал в воздухе, словно нащупывая добычу, а затем плавно опустился в тарелку. Раздался едва слышный втягивающий звук, и вязкая масса начала исчезать, словно втягиваемая насосом. Хоботок слегка пульсировал, расширяясь и сужаясь, пока не втянул всё до последней капли, после чего так же спокойно втянулся обратно.

Что делали остальные, Алексей уже не стал смотреть. Он закрыл глаза. Ему было достаточно увиденного. Желудок сжался, аппетит исчез окончательно. Он не был особенно голоден — скорее, истощён морально, чем физически, — но даже если бы и был, сейчас он не смог бы заставить себя съесть ни ложки.

В этот момент он почувствовал, как кто-то мягко тронул его за плечо. Он открыл глаза. Рядом стоял Резников.

— Ты чего не ешь? — тихо спросил он, наклонив голову.

— Не хочу…

— Тогда позволишь мне взять твою порцию?

— Да-да, конечно, берите…