Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 18)

На его лице застыла гримаса удовлетворения — губы растянуты, глаза чуть прищурены, в них поблескивал холодный, хищный огонек, словно он уже мысленно находился среди своих «экспериментов», заново переживая каждую деталь.

— Кошмар... — невольно вырвалось у Алексея.

— Еще бы! — оживился Исаев. — Это все изобретения моих сотрудников. У нас здесь поощряется креативность. Кто придумает новую, изощренную пытку — получает баллы. А чем больше баллов, тем быстрее возвращение домой, должность, деньги... понимаешь? Мотивация! — он даже поднял палец, словно преподаватель, объясняющий важный принцип. — Но эти существа, — он кивнул на экран, — нужны не только для устрашения. Мои ученые работают с ними. Эксперименты... медицинские. Но это уже не для твоих ушей.

Он встал, неторопливо подошел к иллюминатору и заложил руки за спину. За стеклом плыл Нептун — огромный, почти нереальный шар, окрашенный в глубокие, холодные оттенки синего. Его атмосфера переливалась, словно живая, в ней медленно двигались гигантские вихри облаков, закручиваясь в спирали, уходящие вглубь, к невидимому ядру. Где-то вдали пробегали тонкие, почти прозрачные полосы штормов, а слабый свет Солнца, едва достигающий этих далей, придавал планете призрачное, сумеречное сияние. Это была красота, от которой веяло холодом и безжизненностью, величием и одновременно абсолютным равнодушием к человеческому существованию.

Но Алексея сейчас не волновала эта космическая картина.

— Это?.. — он указал на экран.

— Нет, нет, — отмахнулся Исаев, даже не оборачиваясь. — Это не результат моих… развлечений. Это обычная мутация от излучения руды, которую доставляют с поверхности Нептуна. Там, на уровне мантии, есть остров — отколовшийся кусок ядра. Мы назвали его Эдемом Гульнары. В его грунте — сотни тысяч тонн «гулия». А это, — он слегка повернул голову, — власть. У кого есть этот минерал, тот диктует условия всему человечеству.

Он помолчал секунду, словно наслаждаясь весом сказанного, затем продолжил уже более деловым тоном:

— У «гулия» есть один недостаток — он встречается только в такой радиоактивной среде. Сам он не радиоактивен, но добывать его — удовольствие сомнительное. Зато возможности… — он усмехнулся. — Феноменальные. Это не просто украшения. Это энергия. Чистая, мощная. Сейчас прорабатывается проект гигантской электростанции — она сможет снабжать энергией целые планеты. Банки уже выстроились в очередь с деньгами. А еще… — он сделал паузу, — на «гулии» хотят создать ионный двигатель. Представляешь? До Альфы Центавра — всего за пять лет.

Алексей медленно кивнул, не отрывая взгляда от экрана, где продолжали плавать изуродованные тела.

— Да, я слышал... — тихо произнес он. — Только как этот минерал может использоваться в энергетике… я не понимаю. Я ведь не физик…

Исаев хмыкнул и сделал медленный глоток, смакуя напиток так же, как смаковал собственные слова и власть, после чего, лениво откинувшись в кресле, с самодовольной уверенностью заявил:

— Я тоже не физик... — протянул он, чуть прищурившись. — Но ведь используется золото и серебро в электронной промышленности, а алмазы — при обработке сверхтвердых материалов... Так что ты должен понимать: «гулий» — минерал, нужный всему человечеству. И находясь здесь, — он развел руками, словно обнимая весь корабль, — мы отстаиваем интересы всей цивилизации.

Он говорил все более вдохновленно, словно выступал не перед заключенным, а перед залом, полным восторженных слушателей.

— Поэтому наша модель демократии признается ООН, всеми планетами и государствами как самая передовая. Только такая модель позволила освоить добычу руды. От «гулия» зависит их благополучие. — Голос его набирал силу, становился торжественным. — Поэтому наша уважаемая Гульнара Исламовна и ее внук Абдугани Каримов прекрасно играют в политические шахматы. Никто не станет перечить нам, потому что у нас есть то, чего нет ни у кого...

Он сделал паузу, поднял стакан и с нажимом произнес:

— «Гулий» — наивысшая ценность узбекской демократии.

Лицо Исаева в этот момент буквально светилось — не благородством, а фанатичным, почти религиозным пафосом, в котором смешались жадность, власть и искреннее убеждение в собственной правоте. В его глазах плясали блики, отражаясь от стекла и металла, будто сам ад внутри него находил выход наружу.

Но Волосевич не дал этому пафосу разрастись.

— Минерал, добытый за счет рабства и человеческих жизней, не стоит интереса мирового сообщества, — спокойно, но жестко произнес он, не повышая голоса. — И те, кто делает ставку на него, в итоге проиграют. Прогресс и диктатура несовместимы. Рано или поздно противоречия столкнутся — и это вызовет социальный взрыв, народный протест. Я повторяю: узбекистанцы не будут молчать. Когда-нибудь терпение закончится, и тогда...

Он не договорил. Исаев расхохотался — громко, раскатисто, с такой искренностью, что на глазах у него выступили слезы. Он даже согнулся вперед, хлопая себя по животу, как будто услышал лучший анекдот в своей жизни.

— Ха-ха-ха!.. — выдавил он, переводя дыхание. — Ну насмешил меня, Алексей... ой, насмешил...

Он вытер уголки глаз и резко выпрямился. Взгляд его стал холодным и жестким.

— Узбеки по ментальности — рабы, — произнес он уже без смеха, сухо и уверенно. — Они всегда признавали хозяев: хокимов, министров, президентов... раньше — беков, ханов, эмиров, кушбеги, баев. И за все эти десятилетия никто не пикнул против власти семьи Каримовых. — Он сделал шаг вперед. — И здесь никто не устраивает бунтов. Чем жестче кулак — тем безропотнее черви... ха-ха...

— Были восстания, — попытался возразить журналист, сдерживая раздражение. — Андижан, Самарканд, Хива, Коканд... марсианская Согдиана. Люди выходили, протестовали, брали в руки оружие, потому что другого выхода им не оставили...

Алексей поднял взгляд на портрет Ислама Каримова. Тот смотрел с холодной, застывшей величавостью, словно с высоты веков, но в этом взгляде читалось не благородство, а ледяное презрение, почти ненависть — как будто сам портрет осуждал всякую мысль о сопротивлении, всякую попытку поставить под сомнение его власть, его эпоху, его культ. Голографические отблески придавали лицу призрачную живость, и на мгновение казалось, что он вот-вот заговорит.

— Были — и что? — резко оборвал Исаев. — Все, кто посмел выступить, давно мертвы! Даже на Марсе от Согдианы остался пепел! — он усмехнулся. — Наше славное Министерство со всеми быстро расправилось — на то оно и существует, чтобы защищать демократию и права человека!

Он снова налил себе и продолжил уже с откровенным удовольствием:

— В Ташкенте есть секретный музей. Там хранятся высушенные головы казненных — в качестве экспонатов. Работники Министерства ходят туда на экскурсии... особенно те, кто отличился. — Он наклонился ближе. — Там же есть препарированные тела подпольщиков из «Свободного Узбекистана». Слышал о таких?

— Да, — глухо ответил Алексей. — Слава у вас... кровавая. Известна всему миру.

Он выдержал паузу и добавил:

— Я не Нострадамус. Но предсказываю вам бесславный конец.

Исаев нахмурился. На лице его проступило раздражение. Он резко развернулся и указал рукой на галерею портретов вдоль стены. На них были изображены люди в офицерских мундирах — с холодными, жесткими лицами, лишенными малейших признаков сострадания. Их взгляды были тяжелыми, давящими, будто каждый из них продолжал наблюдать за происходящим даже после смерти. Это были не просто военные — это были палачи, увековеченные за свои заслуги, за жестокость, за умение ломать, подавлять и уничтожать.

— Знаешь, кто это? — спросил он.

— Нет.

— Это предыдущие директора этой тюрьмы. Первый — Останакул Мирзаев. Именно он создал здесь порядок. Он заложил основы... — Исаев сделал акцент на слове, — которые держат вас всех в покорности. При нем появились механизмы подавления непослушных...

Он на секунду задумался.

— Правда, пропал куда-то.

Алексей нахмурился:

— Как это — пропал?

Исаев пожал плечами.

— Никто не знает. В один прекрасный день исчез. Будто растворился. — Он усмехнулся. — Может, какая-то сволочь его прикончила и выкинула в космос. После этого новый директор казнил тысячу человек — для профилактики. Чтобы никому даже в голову не пришло повторить.

Он прошелся вдоль стены, скользя взглядом по портретам.

— А потом сюда прибыл его сын — Феликс Мирзаев. Вот он-то и превратил «Ислам Каримов» в настоящий ад. — Голос его стал почти уважительным. — Его традиции мы продолжаем до сих пор.

Он остановился, обернулся к Алексею и добавил с холодной усмешкой:

— Так что запомни: здесь выживают только покорные.

После этих слов он подошел к настольному компьютеру, быстро пробежался глазами по тексту, затем поднял взгляд и, чуть склонив голову набок, спросил:

— Воронович, а почему тебя называют «Че Геварой»? Ты ведь не латиноамериканец... и испанского, насколько я понимаю, не знаешь.

Алексей пожал плечами. Объяснять не хотелось. Он просто тихо произнес, глядя куда-то сквозь Исаева:

— Hasta siempre, Comandante…

И продекламировал:

«Aprendimos a quererte,

Desde la historica altura.

Donde el sol de tu bravura

Le puso cerco a la muerte.

Aqui se queda la clara,

La entrañable transparencia.

De tu querida presencia,