Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 15)

Когда он наконец повернулся, Алексей смог рассмотреть его. Закир Исаев оказался невысокого роста, полноватым. Его фигура была несколько расплывчатой, лишенной четкости. Седые виски контрастировали с темными остатками волос, аккуратно уложенных. Лицо — мясистое, с тяжелыми щеками, и особенно выделялся нос: широкий, влажноватый, чем-то напоминающий жабий. Глаза — небольшие, внимательные, с постоянной тенью настороженности.

На нем был элегантный земной костюм — дорогой, идеально подогнанный. Ткань мягко поблескивала, подчеркивая складки. На ногах — отлакированные туфли из крокодильей кожи, явно не предназначенные для условий космического корабля. Но он и не стремился к практичности. Он стремился к образу. Бывший судья не хотел отказываться от привычек. Даже здесь он демонстрировал: он — не просто администратор тюрьмы. Он — человек высшего круга. Аристократ. Представитель «ок суяк»25. Тот, кто привык сидеть в кресле, а не стоять в строю.

В руках он держал книгу. Когда он повернулся, Алексей смог прочитать название: «Человек, его права и свободы, интересы — высшая ценность». Журналист невольно скривился. Этот текст он знал еще со школы. И уже тогда его тошнило от подобных формулировок — пустых, лживых, оторванных от реальности. Особенно в устах тех, кто не имел ничего общего с этими «ценностями».

Перед глазами всплыла учительница — Алла Бекмухамедова. Худая, с острыми чертами лица, с вечно поджатыми губами и колючим взглядом. Волосы — собраны в тугой пучок, словно каждая прядь подчинялась дисциплине. Она носила строгие платья, темные, без украшений, но с обязательным значком на груди — символом идеологии.

Ее голос был резким, визгливым, с неприятными интонациями. Она произносила цитаты с таким восторгом, с таким почти физическим наслаждением, что это выглядело болезненно. Словно каждое слово вызывало у нее внутренний трепет, граничащий с экстазом. За это ученики прозвали ее «Баба Яга». Но за прозвищем скрывался страх. Она не терпела возражений. Любое сомнение, любой неверный ответ — и в ход шла указка. Она била ею по рукам, по плечам, иногда по голове. Не сильно, но достаточно, чтобы унизить. Чтобы подавить. Чтобы научить — не думать, а повторять.

Алексею от нее доставалось не раз. Он не умел молчать. Он не хотел соглашаться. И каждый раз платил за это. Когда она умерла, он не пришел на похороны. Не подписал некролог. Не сказал ни слова. Это было его тихое, но окончательное презрение.

И теперь, стоя в кабинете человека, который вырос из той же системы, он ясно понимал: ничего не изменилось. Только масштабы стали другими.

Алексей стоял и терпеливо ждал. Он мог ждать вечность, ибо никуда уже не торопился. Суд вкатил ему по полной программе – одну треть века на орбите Нептуна – и поэтому был спокоен. В этом спокойствии не было ни смирения, ни покорности — скорее, холодное принятие неизбежного. Внутри него словно что-то окончательно застыло: исчезла суета, ушло чувство спешки, растворилась сама необходимость торопиться куда-либо. Время перестало быть ценностью — оно стало наказанием. И потому он стоял ровно, дышал размеренно и смотрел на происходящее с той отстраненной ясностью, которая приходит к человеку, когда ему уже нечего терять, кроме самого себя.

У него появилось ощущение, что хозяин пытался поразить своим величием и значимостью кабинета, и еле уловимые волны неудовлетворения от недостигнутого эффекта проскользнули во взгляде директора. Это было мгновенное, почти незаметное движение глаз, легкая тень, пробежавшая по лицу — но Алексей, привыкший читать людей, уловил ее сразу. Исаев ожидал иной реакции: удивления, растерянности, внутреннего надлома. Но вместо этого перед ним стоял человек, который просто наблюдал. И это раздражало куда сильнее, чем открытый протест.

Он негромко произнес, не отрывая взгляда от книги, и читал, скорее всего, не для себя, а для заключенного: «Сегодня размышляя о Конституции, ее содержании и основных принципах, считаю уместным еще раз обратить внимание на то, что в Основном Законе закреплена приоритетность интересов личности над государственными, что человек, его права и свободы, интересы являются наивысшими ценностями. Чрезвычайно важно не только определение этого принципиального требования в законах и правовых нормах, но и постоянная реализация его на практике. Для этого, на мой взгляд, каждый гражданин должен знать свои права и обязанности, активно заниматься над повышением своей политической культуры. Думаю, что будет правильным, если мы поставим в качестве актуальной задачи сегодняшнего дня неукоснительное соблюдение вышеназванного принципа, прежде всего в повседневной деятельности должностных лиц, сотрудников правоохранительных органов.

При этом мы в ходе государственного строительства, демократического обновления общества, либерализации экономики, духовно-просветительской работы, словом, при решении всех проблем и задач, стоящих перед нами, ни в коем случае не должны забывать принцип «Реформы - не ради реформ, а прежде всего для человека, для обеспечения его интересов»...

Слушая эту тираду, Алексей не мог понять, к чему это ему рассказывают, чего от него ждут? Слова звучали торжественно, но в них не было жизни — только заученный пафос, механическое повторение чужой воли. Однако спрашивать он не стал, понимая, что ответ проявится вскоре сам собой. Он уже не раз сталкивался с подобной манерой — сначала тебе читают «истину», потом требуют реакции, потом наказывают за неправильный ответ.

Закончив цитировать книгу, Исаев отложил ее на стол, после подошел к журналисту и, смотря прямо в глаза, поинтересовался:

— Что скажешь?

— А что вы хотите услышать? – вопросом на вопрос ответил журналист, нисколько не пугаясь недобрых и колючих глаз главы летающей тюрьмы. Он смотрел прямо, не моргая, словно проверяя этого человека на прочность. Вблизи Исаев выглядел еще менее внушительно, чем издалека. Перед ним стояла мясистая, разжиревшая на калорийной космической пище морда бывшего судьи Ташкента, с тяжелыми щеками, дряблой кожей и тройным подбородком, который нависал над воротником. Толстая шея была туго перетянута красным галстуком, больше напоминавшим петлю веревки — ту самую, о которой многие заключенные мечтали как о последнем избавлении, хотя прекрасно понимали, что им этого не дадут.

Зато особенно бросались в глаза его опухшие веки и мутноватый взгляд — либо следствие бесконечных попоек, либо болезнь печени уже давала о себе знать. В уголках глаз залегли темные тени, кожа вокруг них была рыхлой, нездоровой. Взгляд не был ни острым, ни властным — в нем чувствовалась усталость, раздражительность и какая-то скрытая нервозность, словно человек постоянно жил в ожидании удара.

— Твое мнение об этой великой книге...

— Вы же знаете мое отношение к этой макулатуре... В этих словах нет ни капли реальности, все это бред диктатора, который сто лет назад захватил власть и правил Узбекистаном, удобряя почву кровью народа. Подобными писульками он хотел усмирить людей, мечтавших о свободе и справедливости. Грош цена всем литературным творениям этого человека, и не ждите от меня уважения к нему. А также к тому памятнику, что стоит позади вас – я ненавижу тех, кто осуществляет насилие и, прикрываясь справедливостью и законом, творит сущий ад. Всем этим тиранам одно место – на свалке истории.

Исаев помрачнел. Его лицо словно налилось тяжестью, уголки губ опустились, а в глазах на мгновение вспыхнула злоба, которую он тут же постарался подавить. Лоб чуть нахмурился, кожа на щеках дернулась, как у человека, сдерживающего резкое слово или вспышку гнева. Он явно не привык слышать подобное в свой адрес — тем более так прямо, без страха и оглядки.

Потом он пальцем поковырялся в носу, уцепив довольно большую козявку и отстрелил ее в урну. Утилизатор мгновенно испепелил эту биологическую субстанцию. Алексей отметил, что это уже второй случай, когда сотрудники тюрьмы бесцеремонно и беззастенчиво копаются в своем носу, словно это было нормой поведения, не требующей ни стыда, ни элементарного самоконтроля. Это только усиливало ощущение внутренней деградации этих людей.

После чего с неудовлетворением сказал:

— Да-а, Воронович, о тебе я много слышал. Читал твои статеечки в Interplanet. Возмущен ими, очень причем, аж до ярости порой доводили они меня. Хотя следует отдать должное твоему умению писать, выцеживать факты и анализировать, делать далеко идущие выводы – на это способен не каждый человек... Тебе бы пойти в спецслужбы, там проявить талант... знаю, что профессия эта тебе не по душе... Но мыслишь ты все равно неправильно. А почему? Потому что не вникся в главные идеи «Человека, определившего эпоху», эпоху нашего Великого будущего, в котором живет счастливый узбекский народ. Если сравнить нашу жизнь с тысяча девятьсот девяностого года, то...

— С этого времени прошло много и много десятилетий, — мрачно прервал его Воронович, с трудом подавляя в себе желание врезать в эту морду – подобные глупости вызывали у него тоску и ненависть, и он понимал, что по отношению к нему сторонники кровавого режима испытывают адекватные чувства. Можно было сказать, что они антагонисты, и ничто не способно сгладить их вражду.