Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 10)

— Давай, давай, живее, сдохли что ли! — заорал на них охранник тюрьмы в черном комбинезоне, размахивая электрохлыстом.

Оружие в его руке издавало тихое, но зловещее потрескивание, и на конце гибкого жгута пробегали синие искры. Одного удара было достаточно, чтобы тело человека свело судорогой, а кровь словно закипала под кожей, вызывая невыносимую боль. Алексей искоса взглянул на надзирателя. Перед ним стоял настоящий гигант — широкоплечий, с бугрящимися мускулами, словно отлитыми из камня, каждый из которых напоминал по размеру футбольный мяч. Его голова была коротко острижена, а на щеке чернела татуировка — герб Министерства по демократизации15, выполненный грубо, но отчетливо, как клеймо. Черный комбинезон плотно облегал тело, придавая фигуре еще более угрожающий вид; в нем угадывались черты старой формы эсэсовцев — тех самых карателей, что служили фашистскому режиму в далеком прошлом. За спиной у него висел автоматический карабин, стреляющий резиновыми пулями16, но, судя по всему, применялся он не только для «гуманного» подавления. На поясе болтались наручники, электрошокеры и прочие инструменты, предназначенные для поддержания порядка.

Да, вид у него был далеко не приветливый. Впрочем, здесь иного и быть не могло. Для этих людей — садистов, верящих в свою безнаказанность — заключенные были всего лишь мясом, ресурсом, который можно использовать, сломать, уничтожить. И, что самое страшное, иногда в буквальном смысле — стать пищей для других. Здесь, в глубинах космоса, тюремщики фактически возродили каннибализм, превратив его в элемент системы выживания. Они чувствовали полную свободу, знали, что никакой закон до них не дотянется, и потому позволяли себе все.

Именно в этот момент Алексей заметил, как в помещение вошли трое людей в белых костюмах. Их одежда была идеально чистой, почти стерильной, резко контрастирующей с мрачной, пропитанной потом и страхом атмосферой вокруг. На рукавах ярко выделялся знак Красного креста, подсвеченный тонкой полосой, а в руках они держали аккуратные чемоданчики с металлическими защелками. Лица их были скрыты за прозрачными защитными масками, через которые можно было разглядеть лишь холодные, отрешенные глаза, лишенные всякого выражения.

«Странно, неужели и здесь есть миссия Международного Красного Креста?» — мелькнула мысль у Алексея, но он тут же ее отбросил. Это было невозможно. Ни одна гуманитарная организация не могла попасть сюда без разрешения правительства Узбекистана, а такое разрешение никто и никогда не получил бы. Скорее всего, это были сотрудники санитарного карантина или медицинской службы, проводящие первичную проверку заключенных перед их окончательным распределением по секторам тюрьмы. Их движения были четкими, отработанными, без лишней суеты — они словно выполняли рутинную процедуру, не имеющую ничего общего с сочувствием или помощью.

— Может, кто-то из нас заболел в пути? Кого-то забирают для обследования? — прозвучал чей-то голос за спиной журналиста.

Но ответа не последовало. Люди молча смотрели вслед этим троим, и в их взглядах читалась тревога. Появление подобных фигур не сулило ничего хорошего.

Они исчезли в толпе, растворившись среди цепей, тел и охраны. Прошла минута — тягучая, как вечность. И вот они вернулись.

Вели под руку десятилетнего мальчика — того самого, что отказался собирать хлопок. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты, в них застыло непонимание и страх. Он озирался по сторонам, словно надеялся найти объяснение происходящему, но вокруг были лишь чужие лица и холодные взгляды. Он не знал, почему выбрали именно его и куда ведут.

Кто-то тихо предположил, что для детей существует отдельное помещение, что их не могут держать вместе со взрослыми.

— Сомневаюсь, — тихо сказал Алексей, обращаясь к Абутову, который с напряжением следил за происходящим. — Здесь нет детей… а значит, нет и отдельных камер. Это очень странно.

— Я тоже боюсь, что здесь дело нечисто, — прошептал таксист. — Я знаю его. Это Тахир Раззаков, из соседней махалли. Хороший парнишка, отличник, математику любил, на олимпиадах выигрывал… Но решил, что у нас можно отстаивать свои права. Наивный… Ему быстро объяснили, что он неправильно понимает идеи национальной независимости и модель развития по пяти принципам17. После ареста сына мать отправили в психушку, а отца — на принудительные работы. Не сумел, мол, воспитать «гармонично развитое поколение»18…

— Чего встали, шагайте вперед, хайвонлар!19 — рявкнул Усербаев, ткнув ближайшего заключенного прикладом парализатора.

Удар был резким, тяжелым. Мужчина согнулся пополам, словно его переломили, дыхание вырвалось из груди хрипом, но он не издал ни звука. Только стиснул зубы, опустил голову, стараясь не встречаться взглядом с надзирателями. Он прекрасно понимал: малейшее проявление боли или протеста может стать поводом для настоящей расправы. Вокруг уже собрались несколько охранников, с любопытством разглядывая его, словно хищники, оценивающие добычу. В их глазах читалось ожидание — им хотелось, чтобы он дернулся, закричал, дал повод.

Но он не дал. И этим, сам того не желая, лишил их удовольствия. Охранники недовольно переглянулись, их лица на мгновение исказились разочарованием. Им пришлось отступить, оставив его в покое. Пока.

— О-о-о, «Гробокопатель» прилетел, милости просим! Мы вас ждали! — прокатилось по металлическим коридорам, отражаясь от стен гулким, почти праздничным эхом, в котором, однако, чувствовалось не радушие, а предвкушение новой порции страдания.

Абутов наклонился к Алексею и почти неслышно прошептал, что Ботира Усербаева среди своих называли «Гробокопателем» не просто так, а с уважением, граничащим с суеверным страхом. До службы в Министерстве по демократизации он действительно работал на кладбище — копал могилы, закапывал чужие судьбы в сырую землю, день за днем наблюдая, как жизнь превращается в гниющее мясо, и постепенно в его душе что-то надломилось, исчезло, стерлось, словно стерли надпись с надгробной плиты. Он привык к смерти, к запаху разложения, к крикам родственников, к безысходности, и эта привычка переросла в холодное равнодушие, а затем — в извращенное удовольствие. Теперь он смотрел на людей, как на уже умерших, просто еще не закопанных, и относился к ним соответственно — без жалости, без сомнений, с деловой жестокостью. Более того, он словно считал своей обязанностью ускорить неизбежное, сократить мучительное ожидание конца, и делал это с таким усердием и изобретательностью, что среди коллег заслужил репутацию настоящего профессионала, мастера своего дела, человека, который умеет работать с «материалом» до последнего крика, до последнего вздоха. Его уважали именно за это — за способность не дрогнуть, не отвернуться, не остановиться.

— Давай, давай, брателло, гони эту шваль к нам побыстрее, гы-гы-гы! — заорал стоявший впереди бугай, и его голос, густой, хриплый, словно пропитанный табаком и кровью, перекрыл даже общий гул.

Это был огромный человек, почти двухметровый, с плечами, как у грузчика, и лицом, будто вырубленным топором из куска мяса — грубым, перекошенным, с приплюснутым носом и маленькими злыми глазками, утопающими в жирных складках. Его черная форма сидела на нем, как натянутая кожа на туше, подчеркивая каждый бугор мышц и жира, а на груди, над выпирающим животом, красовался шеврон: «Капитан демократии Нодир Ахмаджанов». Он ухмылялся так, будто перед ним не люди, а живые куски мяса, которые вот-вот отправят на разделку.

Усербаев ответил ему широкой, почти дружеской улыбкой и махнул рукой, как старому приятелю, и в этом жесте было нечто особенно мерзкое — будто они делили между собой не людей, а добычу.

Нужно было признать: «Гробокопатель» не ограничивался лишь службой сопровождения. В свободное время он с удовольствием участвовал в работе инквизиторов Министерства, помогая выбивать признания из задержанных. Для него это было чем-то вроде ремесла, продолжением прежней работы, только вместо лопаты — дубина, вместо земли — человеческое тело. Он знал, куда бить, как бить, когда остановиться, чтобы жертва не умерла раньше времени, и когда, наоборот, стоит добавить, чтобы сломить окончательно. Обвинения, которые выбивали под его «руководством», всегда были одни и те же: измена родине, заговор против семьи Каримовых, участие в подпольных организациях, подготовка переворота. Стандартный набор, отработанный до автоматизма, как и сами пытки. И каждый раз он испытывал странное удовлетворение, когда очередной человек, захлебываясь кровью и слезами, подписывал признание, которого никогда не писал бы по собственной воле.

Стоявшие впереди около двадцати надзирателей встретили новую партию заключенных громким, раскатистым хохотом. Это были люди с тяжелыми, расплывшимися лицами, с заплывшими глазами и обвисшими животами, словно их тела давно перестали подчиняться законам нормальной физиологии и жили по каким-то своим, гнилостным правилам. Их униформа трещала на швах, ремни впивались в жир, сапоги скрипели по металлическому полу, а изо ртов вырывались потоки брани, густой, липкой, как смола. Они смеялись, не стесняясь ни женщин, ни стариков, ни ребенка — для них это уже давно не имело значения, все перед ними были одинаковыми, безликими, обреченными.