Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 8)

Комфорта здесь не было и в помине. Все было рассчитано на минимум удобств — ровно столько, чтобы человек не умер раньше времени, но и не чувствовал себя человеком. Даже вопрос с туалетом решался по-своему: кресла трансформировались. Стоило нажать кнопку — и сиденье с тихим щелчком изменяло форму, превращаясь в некое подобие унитаза. Система всасывания мгновенно утилизировала отходы, выбрасывая их прямо в космос. Все происходило быстро, механически, без лишних церемоний. Люди ели, спали и справляли нужду в одном и том же месте.

Особенно унизительным было то, что мужчины и женщины находились рядом. Никакой приватности. Любое действие происходило на глазах у других. Сначала это вызывало стыд, напряжение, желание отвернуться, но со временем притуплялось. Человек привыкает ко всему — даже к скотскому обращению.

Раз в сутки всем разрешалось встать, чтобы размяться, не отходя от своего места, и помолиться, если была такая необходимость. Но выдерживали это не все. Уже пятерых не стало. Их тела выбрасывали под дюзы двигателей, и там, в огненном потоке, они превращались в пепел, который уносился в пустоту — где-то между Марсом и Ураном. Охранники при этом только ухмылялись: «Вы еще им, мертвецам, позавидуете!» И в этих словах не было ни капли шутки.

Сейчас транспортник перевозил сто заключенных. Среди них были старики, женщины… и даже десятилетний мальчик. Он сидел, прижавшись к спинке кресла, худенький, с бледным лицом и широко раскрытыми глазами. Его вина заключалась в том, что он отказался выйти на зараженное радиацией поле для сбора мутированного хлопка.

Это растение давно перестало быть обычным. Его коробочки с «ватой» превратились в хищные ловушки: они захлопывались, кусая руки, впрыскивая яд. Работать приходилось в плотных перчатках, но даже они не всегда спасали. Каждый год тысячи подростков погибали на этих полях, становясь удобрением для новых урожаев. Изменившийся климат заставлял хлопок плодоносить трижды в год, и людей гнали туда, не считаясь ни с чем — школьников, врачей, инженеров. Отказ означал наказание: штраф, психиатрическая клиника, где над людьми ставили опыты… или, как в этом случае, — Нептун.

Этот мальчик пытался сопротивляться. Он сделал самодельное ружье и открыл огонь по тем, кто пришел за ним. Это было его единственное «преступление».

Внезапно раздался хрипловатый голос из динамика:

— Внимание! Мы приближаемся на суверенную территорию Демократической Республики Узбекистан! Всем встать и исполнить государственный гимн!

Для исполнения этого приказа была также предусмотрена процедура: сиденья утоплялись в пол, и наоборот, оттуда выдвигался острый стержень, который обязательно вошел бы в задний проход человека, если бы тот не встал.

Алексей вскочил мгновенно. В памяти всплыло, как в первый раз трое глухих заключенных не услышали приказа. Они не встали. Их тела потом несколько часов висели на этих металлических колах. Охрана специально не снимала их. Кровь стекала по стали, застывая темными пятнами. Люди не могли смотреть, но и отвернуться не решались. Это было предупреждение. Но страшнее всего было не это. Страшнее было слышать, как они еще какое-то время жили — хрипели, дергались, пытались освободиться… и никто не мог им помочь.

Гимн был сочинен еще в годы правления первого диктатора — Ислама Каримова, которого в учебниках именовали не иначе как «Человек, определивший эпоху». И в этом, как ни странно, была своя мрачная правда. Он действительно определил эпоху — эпоху страха, тотального контроля и безжалостных репрессий, замаскированных под громкие слова о демократии, стабильности и «особом пути» национального развития. В официальной риторике это называлось прогрессом, в реальности же страна медленно превращалась в замкнутую систему, где закон существовал лишь на бумаге, а на деле царили страх и произвол.

Его пресловутая модель развития по пяти принципам стала фундаментом для создания государства, где институты власти служили не обществу, а сами себе. Законы не работали, зато прекрасно действовали негласные правила, больше напоминавшие уголовные понятия. Коррупция перестала быть пороком — она стала нормой, почти традицией. Дать взятку чиновнику считалось не преступлением, а бытовой необходимостью, своеобразным «смазочным материалом» системы. И никто не собирался это искоренять — слишком многие были заинтересованы в сохранении такого порядка.

Потомки диктатора не только унаследовали власть, но и усовершенствовали механизм подавления. Оппозиция уничтожалась методично, независимая пресса душилась на корню, а любые попытки инакомыслия карались с показательной жестокостью. Страна превратилась в гигантский лагерь, границы которого со временем вышли за пределы Земли, распространившись в холодный вакуум космоса.

И вот теперь, спустя сто лет, люди все так же стояли, приложив правую руку к груди, глядя на голографический портрет Ислама Абдуганиевича. Изображение было вычерчено в воздухе тонкими световыми линиями, переливающимися холодным голубоватым светом. Лицо диктатора казалось живым — строгий взгляд, уверенная полуулыбка, застывшая в вечности, словно он до сих пор наблюдал за своими подданными, требуя от них преданности даже после смерти.

«Сиркуёш хур улкам, элга бахт, нажот,

Сен узинг дустларга йулдош, мехрибон!

Яшнагай то абад илму фан, ижод,

Шухратинг порласин токи бор жахон!»12

Охранники внимательно следили за каждым. Их взгляды скользили по лицам заключенных, выискивая малейшие отклонения — фальшь в голосе, запинку, недостаточную громкость. Любая ошибка могла обернуться ударом электрошокера или чем-то похуже. Они стояли, чуть подавшись вперед, с напряженными лицами, готовые в любой момент вмешаться, словно дирижеры этого жуткого хора.

За полтора месяца полета все выучили гимн. Даже те, кто раньше не утруждал себя подобными вещами, теперь произносили слова четко, почти без акцента, с нужной интонацией. Гематомы на телах некоторых заключенных — еще не сошедшие, сине-желтые, болезненные — были наглядным доказательством того, насколько усердно их «обучали». Каждое слово, каждая строка были вбиты в них болью.

Некоторые даже научились изображать эмоции — дрожь в голосе, блеск в глазах, едва заметную слезу, скатившуюся по щеке. Это был не порыв души, а инстинкт выживания.

«Олтин бу водийлар — жон Узбекистон,

Аждодлар мардона рухи сенга ёр!

Улуг халк қудрати жуш урган замон,

Оламни махлиё айлаган диёр!»13

Голоса сливались в единый поток, но это было не пение. Это был стон, замаскированный под торжественную мелодию. В этих звуках слышалась усталость, ненависть, отчаяние. Гимн, прославляющий свободу, величие и счастье, звучал здесь как издевательство, как насмешка над реальностью, в которой эти люди оказались.

Это было не просто унижение — это была тонкая, продуманная психологическая пытка. Людей заставляли не только подчиняться, но и участвовать в собственном унижении, повторяя слова, в которые они не верили. Их ломали не только физически, но и изнутри, превращая в оболочки, способные лишь выполнять приказы.

Когда гимн закончился, голос в динамике зазвучал особенно торжественно, с показной радостью:

— Вечная слава «Человеку, определившему эпоху»!

— Вечная слава! — отозвались заключенные, хлопая себя по груди.

Звук был глухим, однообразным. В нем не было ни веры, ни уважения — лишь механическое повторение, доведенное до автоматизма. Лица оставались пустыми, как маски.

— Желаем здравия нашей любимой принцессе Гульнаре Исламовне Каримовой!

— Да здравствует она еще тысячу лет! — двойной хлопок.

Охранники внимательно следили за синхронностью движений. В их руках были электрошокеры, пальцы лежали на кнопках. Стоило кому-то замешкаться — и разряд мгновенно «помогал» вспомнить правильный ритм.

— Пускай дальше руководит республикой наш уважаемый президент Абдугани Исламович Каримов и ведет нас в Великое будущее!

— Здоровья, здоровья и долгих лет жизни! — трижды ударили по груди заключенные.

Все происходило как по отлаженному механизму. Даже разбуди любого среди ночи — он без запинки произнес бы эти слова, повторил бы движения, не задумываясь. Это было уже не поведение человека, а рефлекс, вбитый страхом и болью.

Замигала лампа — сигнал завершения. Стержни медленно ушли обратно в пол, словно хищные зубы, насытившиеся страхом. Кресла-унитазы с тихим шипением поднялись на свои места, возвращая привычную, унизительную «нормальность». Металл скрипнул, фиксируясь в нужном положении. Кто-то сразу сел, опустив плечи, словно из него выпустили воздух. Другие остались стоять у иллюминаторов, словно не в силах оторваться от зрелища, которое одновременно притягивало и пугало.

Перед ними возвышалась тюрьма.

«Добро пожаловать в ад!» — читали все над главным шлюзом. Эти слова не были метафорой. Они были констатацией. У многих внутри поднималась волна такого отчаяния, что становилось трудно дышать. Хотелось кричать, биться головой о металл, исчезнуть — лишь бы не переступать этот порог. Если бы сейчас появилась возможность, не меньше десятой части заключенных, особенно женщины, решились бы на самоубийство.

Но такой возможности им не давали. Охрана следила за этим особенно тщательно. Здесь каждая жизнь имела свою цену — не человеческую, а экономическую. Тюрьма-завод нуждалась в рабочих руках. Добыча «гулия» требовала постоянного притока людей: радиация убивала, мутации калечили, смертность была чудовищной.