Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 7)

И именно здесь, в пятистах километрах от внешнего слоя атмосферы, находилась и вращалась по удаленной орбите летающая тюрьма, принадлежащая лично Гульнаре Каримовой и исполнявшая функции исправительного учреждения по специальной лицензии узбекского правительства. Она казалась частью самой планеты — темной, тяжёлой, чуждой, как нарост на теле гиганта.

Транспортный корабль уже причаливал к «Исламу Каримову», выдвинув захваты — массивные, сегментированные конструкции из титана и композитов, которые медленно раздвигались из корпуса, как лапы хищника. Они скользнули вперед, наводясь на стыковочные кольца, зафиксировали положение, и с глухим металлическим лязгом сомкнулись, намертво сцепляя два корабля. По корпусу прошла вибрация, отдавшаяся в полу и стенах, словно само пространство содрогнулось от этого соединения. Пилоты действовали точно, без лишних движений — корректируя тягу, подруливая микродвигателями, удерживая массу корабля в идеальном равновесии. В их работе чувствовался опыт, доведенный до автоматизма. Хотя заботились они, прежде всего, о собственной безопасности, а не о жизни тех, кого везли полтора месяца сквозь холод космоса.

Все заключенные, скованные одной цепью, невольно прильнули к иллюминаторам. В этих лицах — исхудавших, напряженных, с запавшими глазами — читалось одно и то же: страх, смешанный с обреченным любопытством. Они смотрели на свою будущую могилу.

Стоявшие рядом охранники усмехнулись. Один из них — капитан Военно-космической транспортной службы Узбекистана Ботир Усербаев — выступил вперед. Он был широкоплечим, коренастым, с тяжелой челюстью и маленькими злыми глазами, которые словно искали повод для насмешки или удара. Его лицо было обветренным, с грубой кожей, испещренной мелкими шрамами, а губы постоянно кривились в презрительной усмешке. В его движениях чувствовалась грубая сила и привычка командовать, не считаясь ни с чем.

— Смотрите, смотрите, уроды, где вам предстоит помереть! — крикнул он, перекрывая гул систем. — Это будет уроком для других, как выражать недовольство или обманывать нашу самую демократичную и либеральную власть! С каждой секундой вы все ближе к аду, и молитесь, чтобы смерть настигла вас быстрее, потому что жизнь здесь вам не покажется сладкой!

Заключенные молчали, стиснув зубы. Кто-то опустил взгляд, кто-то смотрел прямо перед собой, не моргая. Они понимали: любое слово, любой жест может стоить жизни. Здесь не спорили — здесь исчезали. В лучшем случае — мгновенно, от пули. В худшем — медленно, в подвалах, на операционных столах, в экспериментальных отсеках. Об этом ходили слухи, обрывки историй, передаваемых шепотом. А иногда и без лишних церемоний могли просто открыть шлюз — и человек исчезал в вакууме, выброшенный в черную пустоту. Смерть в таком случае приходила почти мгновенно — холод, разрыв, тишина. И для некоторых это казалось милосердием.

На внутреннем корпусе транспортника ярко горела надпись: «Каждому — свое!»7 — как окончательный приговор, как насмешка над судьбой. А вокруг, на стенах, были расклеены голографические цитаты Гульнары Каримовой. Они вспыхивали мягким светом, переливаясь, словно реклама роскошной жизни, и звучали особенно цинично в этом месте. Слова о талантах, самореализации, искренности8 — все это висело над головами людей, которых лишили не только свободы, но и будущего. Другие фразы — о понимании, о необходимости проходить через страдания и работать над собой9 — звучали уже как издевательство. Система словно шептала: вы здесь, потому что заслужили; вы страдаете, потому что не справились. Но почти никто из заключенных не мог найти в этих словах смысла. Они не вписывались в этот искусственный мир оправданий и лжи.

А тем временем огромная масса летающей тюрьмы приближалась, заслоняя собой Нептун. Сначала она казалась далекой конструкцией, затем — громадным силуэтом, а потом — настоящей стеной из металла, механизмов и огней. Дух захватывало от ее размеров. Два километра длины превращались в нечто, что невозможно было охватить взглядом. На поверхности виднелись блоки атомных реакторов — массивные, с охлаждающими контурами, испускающими слабое свечение; гигантские цеха с открывающимися люками; антенны локаторов, медленно вращающиеся, сканируя пространство; двигательные установки, периодически вспыхивающие короткими импульсами, удерживая корабль на орбите. Вдоль корпуса тянулись сотни пришвартованных шаттлов с рудой — как паразиты, присосавшиеся к телу.

Причальный шлюз пассажирского назначения располагался в передней части. Там уже стояли два транспортника, готовые к отлету — их трюмы были заполнены «гулием», а на борту находились сотрудники, отправлявшиеся в отпуск или сменившиеся с вахты. Для них это был просто рейс — часть службы. А где-то на Земле и Марсе уже ждали очередные богачи, готовые заплатить миллионы «кварков» за сияющие кристаллы, не задумываясь, какой ценой они добыты. И где-то в кабинетах Министерства эти же самые люди будут слушать рассказы надзирателей — с ухмылками, с интересом, как истории о ремесле, о том, какие новые способы пыток были придуманы.

— Вот она, наша тюрьма… — тихо прошептал кто-то рядом с Алексеем.

Он обернулся и увидел имама Андижанской мечети Бахтияра Мамурова. Это был пожилой мужчина с седыми, аккуратно подстриженными волосами и короткой бородой, в которой серебро уже почти вытеснило черноту. Его глаза были слегка подслеповатыми, он часто щурился, будто пытаясь разглядеть мир сквозь невидимую пелену, но в этих глазах светилась тихая уверенность и внутренняя сила. Лицо его было спокойным, даже умиротворенным, несмотря на происходящее вокруг.

Он держался прямо, не сутулился, и в его голосе не было ни страха, ни паники — лишь тихая вера.

— Это послано нам Всевышним как испытание, — продолжил он негромко. — И его мы должны стерпеть с достоинством.

И в этих словах было что-то, что на мгновение заглушило шум механизмов, крики охраны и холод космоса.

Мамуров был авторитетом среди жителей махалли10, и к нему прислушивались куда больше, чем к представителям властей. Его слово имело вес — не потому, что за ним стояла сила, а потому, что за ним стояла вера и честность. Он умел говорить просто, но так, что люди задумывались, а иногда и меняли свою жизнь. Естественно, подобная самостоятельность не могла нравиться тем, кто проводил в жизнь политику правительства. Для диктатуры любой человек, способный мыслить и влиять на других, был угрозой. Власти желали видеть безликую, покорную массу, лишенную воли и собственного мнения.

Только Алексей не был согласен с тем, что нужно терпеть происходящее с достоинством. Он не считал себя рабом. И потому внутри него жила готовность сопротивляться, даже если это означало идти против системы, которая перемалывала людей, как жернова зерно.

— Нас сюда послал отморозок в «Ок-Сарае»11, — с негодованием произнес другой заключенный по имени Шерали Абутов.

Он был крепким мужчиной лет тридцати пяти, с загорелым лицом, на котором уже проступали ранние морщины — следы тяжелой жизни. Черные волосы были коротко острижены, щеки покрывала жесткая щетина. В его глазах горел гнев, не притупленный страхом. Руки — сильные, мозолистые — говорили о том, что он привык работать, а не воровать или обманывать.

Еще три месяца назад он работал таксистом, честно зарабатывая на жизнь, пока не отказался делиться доходом с сержантом воздушно-дорожной инспекции Министерства по демократизации. Этого оказалось достаточно. Ему быстро приписали участие в террористической организации, состряпали дело — и вот он уже здесь, среди обреченных. Он был верующим человеком, но не считал, что подобная участь — воля Всевышнего. За всю жизнь он не сделал ничего, за что заслуживал бы такого наказания. Он жил по чести, по совести — но именно такие люди и были не нужны в «Великом будущем», где миллионы существовали в нищете и страхе, а избранные купались в роскоши.

— Молчать, подонки! — рявкнул Усербаев, ударив прикладом парализатора по металлической стене.

Звук получился глухим, тяжелым, словно удар по гробовой крышке. Он не слышал слов заключенных, но прекрасно понимал, о чем те говорят. Подобные разговоры нужно было давить сразу, не давая им разрастись.

— Говорить будете в своих камерах, если позволят, а сейчас быстро от иллюминаторов! Насмотрелись! Перед смертью все равно не надышитесь, а в гробу будет вам уютно, гы-гы-гы!

Его смех был мерзким, хриплым, лишенным всякой искренности. Шутки — плоскими и грубыми, как и он сам. Среди заключенных ходил слух, что Усербаев начинал карьеру в морге или в бюро ритуальных услуг — там и набрался своего кощунственного юмора.

Двое отодвинулись от Алексея и угрюмо уставились в потолок. Журналист ничего им не сказал. Он продолжал смотреть вперед. На борту тюрьмы горели гигантские буквы: «Ислам Каримов». Они были выложены световыми панелями, и их холодное бело-голубое сияние прорезало космическую тьму. Даже за тысячу километров их можно было прочитать. Казалось, что само имя нависает над пространством, как клеймо, как печать, поставленная на судьбах людей.

«Эх, судьба, судьба, какие дороги ты мне выбираешь?..» — подумал Алексей, откидываясь на спинку жесткого кресла.