Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 5)

К ее счастью, инженер Геродот Шпицерманн из Швейцарии изобрел технологии, позволяющие извлекать минерал из горной массы, а немецкая фирма Doc Werner разработала дешевый способ сбора руды с поверхности Нептуна и доставки ее на орбиту. Уже через год эксплуатации космического завода все вложения окупились с лихвой, а дальше корабль начал приносить гигантскую прибыль, разрастающуюся, как снежный ком в пустоте. Финансовые потоки текли через десятки банков, корпораций, подставных структур, и имя Гульнары становилось все более весомым, почти неприкасаемым. Попытки других государств присосаться к добыче «гулия» пресекались мгновенно: ООН в свое время продала патент только ей, и изменить этот статус-кво было невозможно без ее согласия или без чрезвычайных обстоятельств вроде геноцида.

Китай и Россия получали прямые предупреждения от Луны, Марса и США о необходимости соблюдать международное право. Орбита Нептуна превратилась в закрытую зону — сюда не допускали ни исследовательские станции, ни коммерческие корабли. Пространство вокруг планеты казалось пустым, но на самом деле было под постоянным наблюдением: спутники, автоматические дроны, системы слежения фиксировали любое движение, и любое нарушение границ грозило серьезным конфликтом. Нептун стал чужой территорией, выкупленной и огороженной не стенами, а правом и силой.

Однако не все было просто. Минерал содержался в породе с чрезвычайно высоким уровнем радиации, и даже защитные костюмы не могли полностью обезопасить человека. Постепенно организмы заключенных разрушались: кожа покрывалась язвами, волосы выпадали, внутренние органы отказывали. Большая часть первой партии заключенных вымерла, не выдержав условий. Но некоторые не умерли — они изменились. Их тела начали мутировать: кости искривлялись, конечности удлинялись или, наоборот, усыхали, кожа становилась плотной, пятнистой, глаза мутнели или, напротив, светились в темноте. Они уже мало напоминали людей, а их психика отдалялась от человеческой еще быстрее — в них оставались лишь инстинкты, агрессия, боль и ненависть. Эти существа бродили по отдаленным отсекам, иногда их использовали как рабочую силу, иногда — как живые пугала для новых заключенных.

Взамен им высылались новые арестанты — поток был неиссякаем. Население Узбекистана было достаточно велико, чтобы обеспечивать космос рабочими руками. Через двадцать лет «Ислам Каримов» превратился в странное сообщество — смесь людей и изуродованных существ, контролируемых надзирателями-садистами. Ежемесячно с его борта на Землю уходил груз с сотней тонн «гулия», упакованного в специальные контейнеры, защищенные от излучения. Взамен транспортники привозили новых заключенных — измученных, испуганных, еще не понимающих, куда они попали, — а также продукты питания: сухие пайки, консервированное мясо, синтетические смеси, редкие партии свежих овощей и фруктов для офицеров. Грузовые отсеки наполнялись криками, запахами страха и металла, и все это становилось частью бесконечного цикла.

Всех, кто не выдерживал условий и умирал — от болезней, истощения, суицида или «помощи» охранников, — хоронили здесь же. Хотя разве это были похороны? Тело, в чем было, просто выкидывали за борт. Оно медленно удалялось, вращаясь в пустоте, пока не исчезало среди звезд. Никто не говорил прощальных слов. Лишь иногда кто-то из заключенных тихо шептал молитву, почти беззвучно, чтобы не услышали. Надзиратели же только гоготали, переглядывались, отпускали грубые шутки, радуясь, что одним «врагом народа» стало меньше в Солнечной системе.

Журналист Алексей Воронович был человеком, который не умел молчать. Высокий, худощавый, с резкими чертами лица, коротко остриженными темными волосами и внимательным взглядом серых глаз, он всегда держался прямо, даже когда обстоятельства пытались его согнуть. В его лице не было показной героичности — лишь внутренняя собранность и твердая уверенность в том, что правда важнее страха. Он был честным, выдержанным, бескомпромиссным, твердым в убеждениях, порой отчаянным — именно таким, каким не прощают в системах, построенных на лжи. Его статьи били точно в цель, вскрывали коррупцию, насилие, лицемерие власти, и потому он давно стал неудобным.

Он не тешил себя иллюзиями о хорошей жизни на этом корабле. Слухи о происходящем здесь доходили даже до Земли и Луны, но попытки международного сообщества провести инспекцию неизменно наталкивались на жесткое сопротивление Узбекистана и лично Гульнары Каримовой с ее внуком Абдугани, не желающих, чтобы правда вышла наружу.

Арестованный за свои критические статьи во Всепланетной киберпаутине Interplanet — по обвинениям в государственной измене, призывах к свержению строя и уклонении от уплаты налогов — стандартному набору статей, которые Министерство по демократизации штамповало против оппозиции, — Алексей был осужден стремительно. Суд прошел быстро, без лишних вопросов, словно решение было принято заранее. Даже судьи не пытались скрыть формальность происходящего.

Его приговорили к тридцати годам и отправили отбывать срок на орбиту Нептуна. Правительство прекрасно понимало: шансов вернуться у него нет. Никто здесь не выдерживал и десяти лет. И когда транспортный корабль уносил его прочь от привычного мира, Алексей уже знал — впереди не просто тюрьма. Впереди была медленная, холодная смерть, растянутая во времени, где единственным, что у него оставалось, была его правда.

— Ты — труп, и не строй иллюзий на благополучный исход, — честно и ехидно одновременно говорил ему старший инквизитор Министерства Фуркат Толипов, который фабриковал обвинение.

Толипов был человеком неприятным во всех смыслах. Среднего роста, но расплывшийся вширь, с бледным, как тесто, лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых постоянно мелькала насмешка, будто он видел людей насквозь и заранее знал, как они закончат. Его губы были тонкими, почти бесцветными, и когда он улыбался, улыбка эта напоминала трещину на высохшей глине. Волосы редкие, прилизанные, с жирным блеском, а кожа на шее собиралась в складки, словно воротник, который невозможно было разгладить. Голос его был мягким, даже приятным, но в нем слышалось что-то липкое, скользкое, как в шепоте змеи.

Впрочем, особого выдумывать ему не пришлось — он просто скопировал дело с другого работника СМИ, которого отправили в космос полгода назад, заменив только фамилию и дату рождения, а также количество статей, «представлявших угрозу безопасности страны, дестабилизирующих экономику и сеявших панику среди населения» — стандартные формулировки, которыми власть пользовалась, как штампом, не задумываясь о смысле.

И он, сидя в кресле и выложив пузо на стол, развалившись так, будто находился у себя дома, а не на допросе, лениво перебирал бумаги и смеялся прямо в лицо:

— Не следовало тебе давать критические заметки о нашем свободном обществе и любимом президенте — Абдугани Каримове — правнуке великого «Человека, определившего эпоху»5, именем которого назван наш летающий «санаторий». Именно туда тебя и отправят, дорогой мой журналист, чтобы ты осознал свои ошибки и исправился, если, конечно, останешься в живых. Но я не стану врать — этого не будет. Так что твое дело мы просто отправим в архив или вообще сожжем как ненужный документ. Ты исчезнешь из истории нашей родины, как пыль...

Нельзя сказать, что с этим был согласен сам Алексей. Яростно сжимая кулаки, закованные в титановые наручники, он чувствовал, как металл впивается в кожу, оставляя красные следы. В груди кипела злость, тяжелая, густая, как расплавленный свинец. Он мысленно клялся себе, что вырвется отсюда, сбежит и еще покажет госпоже Каримовой и ее внуку, где раки зимуют. Эта мысль держала его, не давала сломаться прямо здесь, в этом кабинете, где судьбы решались так же легко, как перелистывались страницы.

А сейчас он сидел в жестком кресле транспортника и через иллюминатор наблюдал, как корабль «Генерал Рустам Иноятов»6 причаливал к космической тюрьме. Сам транспортник был массивным, угловатым, с утилитарным корпусом, покрытым следами многократных входов в атмосферу и космической пыли. Его обшивка местами была потемневшей, с заплатами, словно шрамы на теле ветерана. Огромные двигательные сопла еще слабо светились после торможения, а стыковочные манипуляторы медленно вытягивались вперед, цепляясь за направляющие шлюза «Ислама Каримова». По корпусу пробегали огни сигнализации, слышался глухой скрежет — металл соединялся с металлом, и этот звук казался окончательным, как захлопнувшаяся дверь.

Вообще-то в Узбекистане тюрем не осталось — чтобы выглядеть демократическим государством, правительство закрыло учреждения подобного типа, зато вывело в космос «Ислама Каримова», куда ссылало всех осужденных, как по уголовным, так и по политическим мотивам, причем последние составляли две трети. На бумаге страна выглядела образцом свободы: отчеты, доклады, международные конференции — все было выверено до мелочей. Но реальность была вынесена за пределы планеты, спрятана там, куда редко заглядывали.

А за то, что происходило за сотни миллионов километров от Земли, ответственности было куда меньше. Сюда не спешили правозащитники, адвокаты, представители международных организаций — расстояние и стоимость перелета делали подобные миссии редкими и неудобными. К тому же вертухаи старались никого не подпускать, не оказывать даже помощи, если в тысячах километрах терпело бедствие судно. Пусть гибнут — лишь бы никто не увидел, что творится на борту. Любой спасенный мог стать свидетелем, а свидетели здесь были опаснее врагов.