Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 3)

Останакул Мирахматович почувствовал, как похолодело все внутри, будто его внутренности внезапно превратились в лед. Сердце словно споткнулось, остановилось на долю секунды, а затем забилось неровно, тяжело, глухо, отдаваясь в висках тупыми ударами. В ушах зашумело, мир на мгновение поплыл, и даже привычные очертания кабинета показались чужими, далекими, как будто он уже находился где-то вне этого пространства.

Дрожащими, потными руками он притянул к себе документы и совсем расстроился, увидев указ главы государства о назначении его на новую должность и на новое место — только в нескольких миллиардах километров от «Жаслыка». Бумага была плотной, официальной, с четкой печатью и подписью, которая словно придавливала его к земле, не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться. Новость была шокирующей — такой, от которой можно потерять рассудок, если позволить себе хоть на секунду задуматься о последствиях. С печатью и подписью не поспоришь, а если бы такая смелость и возникла, то Мирзаев прекрасно понимал, чем это закончится: он очень быстро оказался бы среди тех, кто сейчас, обливаясь потом и кровью, откалывает куски от проклятых валунов. И никакие заслуги, никакая преданность системе не спасли бы его от этой участи.

Понимая, что лучше не возражать представителю аппарата президента, директор медленно встал и на негнущихся ногах подошел к окну. Он посмотрел вниз, в сторону своего зоопарка.

— Мне можно будет взять с собой домашних питомцев? — спросил он, указывая на хищников, которые в этот момент обжирали два трупа. Внизу крокодилы рвали плоть, дергая ее резкими, мощными движениями, вода всплескивалась, окрашиваясь в мутно-красный цвет, вараны, вытянув длинные шеи, жадно вырывали куски, а анаконда медленно, почти лениво обвивала одно из тел, начиная свой неспешный, неотвратимый процесс. Кости трещали, мясо рвалось, и вся эта сцена была настолько привычной, что уже не вызывала у него отвращения — лишь странное, болезненное ощущение порядка.

— Думаю, это будет без проблем, — улыбнулся Шокасым Исматович. И сам налил себе водки в стаканчик и осушил. — На корабле будет место и для животных... Чем бы вертухай ни тешился, лишь бы зэки были у него послушными и прирученными, хе-хе...

Тем временем Останакул Мирахматович подошел к десятилетнему пацану, что сидел в другом конце комнаты и читал учебник истории Узбекистана; на беседу двух взрослых он не обращал внимания — нужно было подготовиться к завтрашнему уроку. Его губы шевелились, когда глазами он скользил по строкам, и слова тихо, почти беззвучно срывались с них: «Демократическая Республика Узбекистан является правопреемником Республики Узбекистан, получившей независимость 31 августа 1991 года от Советского Союза. Первый президент Ислам Абдуганиевич Каримов повел страну к процветанию, свободе и демократии. После его смерти власть по закону перешла дочери Гульнаре Каримовой, получившей также титул принцессы. Она продолжила реформы отца, и за короткое время республика стала самой сильной и авторитетной, что ООН позволила Узбекистану образовать свои территориальные участки на Луне и Марсе, и там были созданы первые колонии, граждане воспевали Ислама Каримова, отца узбекской нации и освободителя от коммунистического ига...»

Феликс был худощавым десятилетним мальчиком с коротко подстриженными каштановыми волосами и слегка загорелой кожей. Его лицо еще сохраняло детскую мягкость, но уже начинало приобретать четкость линий, словно судьба торопилась вылепить из него взрослого раньше времени. Скулы были чуть заострены, подбородок аккуратный, упрямый, а на висках иногда проступали тонкие жилки, когда он сосредотачивался. Его карие глаза были умными и внимательными, с оттенком серьёзности, который не часто встречается у детей его возраста; в них словно уже поселилось понимание того, что мир устроен жестоко и несправедливо, и что в этом мире лучше не задавать лишних вопросов. Взгляд его редко метался — он был устойчивым, цепким, словно мальчик старался не упустить ни одной детали. Губы часто шевелились в сосредоточении, когда он что-то читал или размышлял, едва слышно проговаривая слова, будто закрепляя их в памяти. На нем был аккуратный, опрятный школьный костюм темного цвета, с идеально выглаженной рубашкой и галстуком, что подчеркивало строгость его воспитания; ни складки, ни пятнышка — все говорило о дисциплине, доведенной до автоматизма.

Феликс был спокойным и дисциплинированным ребенком, с привычкой держаться прямо и всегда быть готовым к приказам отца. Он сидел ровно, не ерзая, не позволяя себе лишних движений, и даже страницы переворачивал аккуратно, не шурша, будто боялся нарушить невидимый порядок, который окружал его с самого рождения. В его движениях угадывалась сдержанность и некоторая не по возрасту серьезность, воспитанная суровой жизнью в тени диктаторского режима. Он не смеялся громко, не бегал без причины, не спорил — он слушал, запоминал, выполнял. Однако иногда, когда он думал, что на него никто не смотрит, в его глазах появлялась детская любознательность и желание увидеть мир за пределами железных стен лагеря и идеологической пропаганды учебников. Тогда его взгляд на мгновение смягчался, в нем появлялся свет — слабый, но живой, как искра, которую еще не успели затоптать. Он смотрел в окно, на горизонт, и в этих коротких мгновениях был просто ребенком, которому хотелось знать, что находится там, за пределами всего этого.

Дочитать мальчишка не успел, так как Мирзаев положил ему руку на плечо.

— Что, папа? — поднял глаза пацан.

— Феликс, я улетаю...

— Куда?

Останакул Мирахматович вздохнул и сел рядом с сыном. Тяжело, грузно, словно вместе с ним на диван опустилась вся тяжесть его положения. Он хотел сказать что-то ободряющее, подобрать слова, которые сделали бы происходящее менее страшным, менее окончательным, но в голове было пусто. Лишь слабая улыбка выдавилась на его лице — кривая, неуверенная, чужая ему самому, как маска, которую он надел впервые и не знал, как носить.

— К Нептуну, так требует мой долг!

— А надолго? — удивился мальчишка, захлопнув книгу. — Вы обещали меня сводить в Диснейленд...

Останакул Мирахматович покачал головой. Мысли метались, как загнанные звери: как объяснить сыну, что все, что он строил и за что боролся, теперь обернулось против него? Что его не наградили, а убрали — аккуратно, без шума, как убирают ненужную вещь? Что те, кто еще вчера доверял ему управление целой тюрьмой, сегодня без колебаний отправляют его в холодную пустоту космоса? Он понимал, что не сможет сказать правду — ни сейчас, ни потом.

— Потом, сынок, когда вернусь... Но я хочу, чтобы ты продолжил мое дело и когда-нибудь стал защитником нашего великого будущего, таким же, как я...

— Я буду, папа, — уверенно ответил сын. — Во славу дела Ислама Абдуганиевича и его дочери Гульнары Каримовой!

Останакул отошел от окна, вытирая холодный пот со лба. Пот был липким, неприятным, и ладонь оставляла влажные следы на коже, будто он пытался стереть не только выступившую влагу, но и страх, который проник в него глубже, чем он хотел признать. Его дыхание сбилось, грудь тяжело поднималась и опускалась, а в голове гудело от навалившихся мыслей. Все его планы, мечты о тихой пенсии в Ташкенте, о доме с тенистым садом, о неспешных вечерах и уважении окружающих — рухнули в одно мгновение. Он не думал, что его карьера, которая строилась на страхе и подчинении, закончится ссылкой на холодный и далекий Нептун. Не говоря уже о том, что ему придется продолжать свою жестокую работу на летающей тюрьме «Ислам Каримов». Это не было честью — это было наказанием, замаскированным под повышение, из которого не было возврата.

Он посмотрел на зоопарк, где его хищники разрывали на части еще один труп. Эти звери всегда были для него символом его власти — они боялись и подчинялись ему так же, как и люди. Он кормил их, управлял ими, решал, когда они получат свою добычу. Но теперь, когда все изменилось, даже их присутствие не приносило утешения. Напротив — в их движениях ему вдруг почудилось что-то чужое, неуправляемое, будто они больше не были его продолжением, а становились отражением его собственной участи: голодные, жестокие, заключенные в клетке, из которой нет выхода.

Смотревший на это Шокасым Исматович сквозь дымчатые стекла на тонкой золотой оправе, одобрительно кивнул. Очки придавали его лицу еще большую отстраненность, скрывая взгляд, делая его непроницаемым. Он слегка приподнял подбородок, будто оценивая сцену внизу как удачный эксперимент. Ему нравилась такая династия — сын будет продолжать дело отца, а в таких верных и стойких стражниках нуждалась кровавая и жестокая диктатура. Проглотив курагу2, он медленно прожевал ее, смакуя сладость, после чего встал, взял в руки портфель и произнес, не скрывая издевательского тона:

— Желаю вам удачи, дорогой Останакул... Солнца вам в спину! На Нептуне не так уж и тепло, шерстяные носки возьмите с собой...

Мирзаеву почему-то захотелось выматериться, выдать все, что накопилось внутри — страх, злость, унижение, — но он не решился сделать это в присутствии личного посла президента. Губы его лишь дернулись, сжались в тонкую линию, а глаза на мгновение потемнели, но он быстро взял себя в руки, опустив взгляд.