Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 2)

Жестокость в нем была не вспышкой, а привычкой — спокойной, холодной, расчетливой. Он не кричал без нужды, не размахивал руками, не впадал в ярость — наоборот, говорил тихо, почти ласково, и именно это пугало больше всего. Он умел улыбаться в тот момент, когда подписывал приказ о казни, и мог похлопать по плечу человека, которого через час уже вели к террариуму. Коварство было его инструментом, а лицемерие — щитом: перед начальством он становился услужливым, мягким, почти раболепным, с готовностью поддакивал и соглашался, а перед подчиненными — превращался в безжалостного хозяина, для которого человеческая жизнь стоила меньше, чем грамм добытого минерала. Именно эти качества и помогли ему подняться по службе, обойти более честных, но менее гибких, и занять свое место на вершине этой маленькой, но страшной иерархии.

Но Останакула Мирзаева не это беспокоило — ни его вид, ни характер, и, кстати, себя он считал красавцем, и ему об этом часто говорили проститутки, которых заводили ему подчиненные на усладу, — а дата, что стояла на отрывном календаре: 2038 год, 2 июля. Она была значимой, и об этом свидетельствовала фотография женщины на голографическом снимке. Изображение слегка мерцало в воздухе, мягко переливаясь, словно живая память, и лицо женщины было узнаваемо до боли — идеальные черты, уверенный взгляд, та самая улыбка, которую знала вся страна.

— Ба-а-а, сегодня же день рождения нашей принцессы! — воскликнул он и хлопнул себя по лбу. Звон получился резкий, влажный, как удар по сырому мясу, и отдался в ушах неприятным эхом, заставив его на секунду зажмуриться. Щеки его дрогнули, губы расплылись в широкой, почти детской улыбке, в которой, однако, не было ни капли искренности — только привычка играть роль.

В кабинете было прохладно — японские кондиционеры исправно и бесшумно работали, создавая ощущение изолированного мира, отрезанного от адской жары снаружи. Кожаный диван и кресла итальянского производства мягко поблескивали в рассеянном свете, турецкие ковры на полу и стенах глушили шаги и звуки, а полки с книгами и немецкие изумительные бра добавляли помещению почти домашний уют. Свет от бра был теплым, золотистым, он смягчал углы, делал все вокруг более человеческим, чем это было на самом деле. Ощущался аромат восточных благовоний — густой, сладковатый, слегка приторный, который обволакивал сознание, словно стараясь скрыть правду, приглушить запах крови, пропитавший это место. И не поверишь сразу, что именно здесь, казалось бы, в такой обстановке, решались наиболее жесткие решения — кому жить какое-то время, а кого быстро и мучительно отправить на тот свет. На массивном письменном столе лежали телефоны правительственной связи — тяжелые, темные, с минималистичными кнопками, которые соединяли этот кабинет с центрами власти, где судьбы людей превращались в цифры и отчеты.

— А вы забыли что ли, уважаемый Останакул Мирахматович? — удивился худощавый собеседник в гражданском. Он выглядел неприметно до такой степени, что взгляд скользил по нему, не задерживаясь: серый костюм без единой детали, за которую можно было бы зацепиться, бледное лицо, тонкие губы, аккуратно подстриженные волосы, глаза — светлые, почти бесцветные, в которых не читалось ни эмоций, ни мыслей. Он сидел прямо, не двигаясь лишний раз, руки сложены на коленях, и казалось, что он существует здесь лишь как функция, как голос, передающий чужую волю. — Такое вам может стоить вашего кресла!

Мирзаев подошел к письменному столу, достал из ящика бутыль андижанской водки — мутноватой, густой на вид, с тяжелым стеклом и простой этикеткой, на которой были изображены виноградные лозы и старинный орнамент. Водка отдавала резким, почти сладковатым запахом, в котором чувствовалась не только спиртовая крепость, но и что-то деревенское, грубое, неочищенное. Он разлил себе и собеседнику в маленькие стаканы, затем подвинул вперед тарелки с соленостями — косточки, сушеная рыба, фисташки, чипсы, вяленое мясо — обычные восточные лакомства, что идут на закуску. Все это было разложено щедро, почти с показной роскошью: жир на мясе поблескивал, рыба источала сильный аромат, фисташки лежали горками, а чипсы хрустели даже от легкого прикосновения. Отдельно стояли вазы с фруктами — виноград, персики, яблоки — и тарелка с тремя свежевыпеченными лепешками, еще теплыми, с мягкой серединой и хрустящей коркой, от которых шел легкий запах муки и печи.

— Не беспокойтесь, дорогой Шокасым Исматович, — усмехнулся он. — Я здесь добываю то, что приносит баснословную прибыль государству, и мне можно иногда допускать ошибки. Я здесь выполняю две миссии — укрощаю негодяев, которые посмели посягнуть на конституционный строй, и произвожу минерал, необходимый для мировой индустрии. Эти валуны доставлены с Эдема Гульнары, но только у нас возможна их переработка. «Жаслык» — это центр мироздания, хе-хе...

Он посмотрел опять в окно — там солнце превращало местность в мартеновскую печь. Воздух дрожал, как над раскаленным металлом, горизонт плавился, линии размывались, и фигуры людей внизу казались тенями, обреченными двигаться в этом огненном мареве. Пыль поднималась клубами, оседала на коже, на одежде, на самих камнях, и вся эта картина напоминала не землю, а гигантскую кузницу, где вместо железа плавились судьбы.

— Боюсь, что ваш «центр» переместился далеко отсюда, — хмыкнул собеседник и выпил водку, после чего, поморщившись, закусил мясом. Его лицо на мгновение исказилось, но тут же вернулось в прежнее нейтральное состояние. — Итак, три дня назад летающая тюрьма достигла Нептуна — об этом сообщили ее пилоты в Штаб Военно-Космических Сил. Туда очередным транспортником будет переправлен ваш контингент, весь, до единого «зэка», — и он кивнул на работавших внизу заключенных. — Слишком много международных гуманитарных организаций суют свой нос сюда, даже иностранные дипломаты из государств-партнеров голос поднимают на разных встречах, это беспокоит наши власти. Кроме того, и транспортировка руды на Землю слишком затратна, что также обосновывает необходимость расположить завод в космосе. Наши умы в Министерстве решили, что лучше отправить туда людей, чтобы там, на Эдеме Гульнары, добывать минерал, как говорится, не отходя от месторождения...

Весть вызвала определенную тревогу. Напряжение повисло в воздухе так густо, что, казалось, его можно было потрогать рукой; даже прохлада кабинета вдруг перестала быть спасением, а превратилась в липкий, давящий холод. Стаканы с водкой стояли на столе, и прозрачная жидкость в них будто бы дрожала, едва заметно колыхаясь, словно начинала закипать не от температуры, а от сказанного — от той невидимой силы, что меняла судьбы быстрее, чем человек успевал это осознать. Даже тишина в комнате стала другой — она уже не была уютной, она насторожилась, напряглась, как зверь перед прыжком.

— А что же будет с нами? На пенсию мне еще рановато... — вздрогнул Останакул Мирахматович. Его лицо действительно посинело, словно кровь внезапно отхлынула от кожи, оставив под ней лишь тусклую, болезненную бледность с синеватым оттенком. Губы задрожали, глаза расширились, и в них впервые за долгое время мелькнуло нечто похожее на настоящий страх — не показной, не расчетливый, а животный, холодный, пробирающий до костей.

— А «Жаслык» расформируют, сравняют с землей, точно так же, как сотни лет назад превратил в поле пшеницы город Хорезм наш великий предок Амир Темур1, да пребудет слава вечно с ним!.. И пускай ворчат после правозащитники и гуманитаристы, хе-хе...

— А я? А мои люди? О нас не забыли? Надеюсь, нам место в Ташкенте уже приготовили?.. Мы тут так старались во имя государства и демократии...

Шокасым Исматович усмехнулся, задумчиво покрутил стаканчик в ладони. Тонкое стекло ловило свет от бра, и на его поверхности скользили золотистые отблески, отражаясь в глазах собеседника. Он вращал его медленно, почти лениво, наблюдая, как водка обтекает стенки, оставляя тонкие, прозрачные дорожки, словно размышляя не о судьбе сидящего напротив человека, а о чем-то гораздо более абстрактном и не имеющем к нему никакого отношения.

— Вот вы, Останакул Мирахматович, забыли о Гульнаре Исламовне, ее дне рождения, а она вас помнит... Великая и мудрая женщина!.. И назначила первым директором космической тюрьмы. Так что собирайтесь, дорогой мой! Вы летите на следующей неделе с первой партией заключенных и первыми сотрудниками охраны к Нептуну! Там отслужите пять лет! — последняя фраза была сказана в жесткой и непререкаемой интонации, словно удар молота, не оставляющий ни малейшего шанса на возражение. — А дальше будет видно, куда вас пристроить.

Мирзаев чуть не подавился косточкой, что держал под языком и высасывал соль. Он резко дернулся, закашлялся, лицо перекосилось, глаза заслезились, и на мгновение он стал похож не на всесильного начальника лагеря, а на жалкого, растерянного человека, которого застали врасплох.

— Но я же не астронавт! Это, наверное, шутка... — прохрипел он, испуганно глядя на собеседника.

Тот не спеша поднял стоявший у ног портфель из крокодиловой кожи с золотыми замочками. Кожа была темной, с характерным рельефом, слегка поблескивающим в свете ламп, замки тихо щелкнули, открываясь с холодной точностью. Он вынул бумаги — аккуратно сложенные, с ровными краями, — и молча бросил их на стол начальнику тюрьмы, как нечто окончательное, не требующее обсуждения. В этом жесте не было ни агрессии, ни демонстрации силы — только спокойная уверенность человека, за спиной которого стоит система, не знающая сомнений.