Алишер Таксанов – 2078 год: на тюремной орбите (страница 1)
Алишер Таксанов
2078 год: на тюремной орбите
Пролог
Солнце раскалило красную почву чуть ли не до температуры плавления, и даже камни, казалось, вот-вот превратятся в магму и растекутся по щелям и трещинам. Ни капли влаги, редкие кустарники, и еще реже — какая-то живность, приспособившаяся к местному климату; воздух был сухим, что продирал как наждачной бумагой горло. Он входил в легкие тяжело, словно пыльный наждак, оседая внутри, царапая слизистую, вызывая кашель, который здесь давно уже никто не пытался сдерживать. Запахи были почти отсутствующими — ни гнили, ни травы, ни воды, только едва уловимый привкус нагретого металла и камня, словно сама земля здесь давно превратилась в печь, в которой плавится все живое.
Для Устюрского плато, что располагалось в Центральной Азии, такое знойное лето являлось обычным. И где-то там, вдали от оазисов, в безжизненном пространстве, словно на островке, находилась огороженная колючей проволокой и сторожевыми вышками с электронной системой слежения и автоматическими пулеметами территория, именуемая как концентрационный лагерь «Жаслык», хотя официально ее считали исправительно-трудовым учреждением санаторного типа № 249/ф-к. Именно так она именовалась в туристских проспектах. Хотя туда ни одного туриста не приглашали. Территория лагеря казалась вырезанной из самого ада: несколько рядов проволоки, переплетенной так густо, что сквозь нее не проскользнул бы даже ветер, вышки, возвышавшиеся над равниной, словно высохшие скелеты гигантских существ, и глухие бетонные блоки, образующие периметр, от которого веяло не только жаром, но и безысходностью. Камеры видеонаблюдения поворачивались медленно, почти лениво, но их холодный, бездушный взгляд не упускал ничего.
Никто не мог без специального разрешения пройти «мертвую зону» — полосу отчуждения, так и выйти за ее пределы, а если кто и пытался, то через пару секунд превращался в решето от выпущенных крупнокалиберных пуль или осколков противопехотных мин, реагирующих только на человека. Песок в этой зоне был темнее, будто пропитанный кровью и гарью; кое-где виднелись обугленные клочья ткани и кости, выбеленные солнцем до меловой белизны. По периметру ходили вертухаи с оружием и злыми огромными собаками, лаявшими на всех, кто им не нравился. Собаки тянули поводки, рыча низко, с хрипом, будто чувствовали слабость, страх, смерть — и жаждали их. Их пасти были покрыты пеной, глаза налиты кровью, а зубы — желтые, скалились при каждом резком движении заключенных. Охранники же двигались неторопливо, уверенно, как хозяева этой выжженной земли, лениво перекидывая автоматы с плеча на плечо.
А собакам не нравились те, кто в этот момент работал в прорезиновых костюмах, — это десятки тысяч заключенных, которые ломами и мотыгами крушили светящиеся валуны явно внеземного происхождения. Камни отливали холодным голубым светом, неестественным для этого мира, словно в их глубине тлела чужая, неземная жизнь. При каждом ударе раздавался сухой, глухой звук, и от валунов отлетали осколки, рассыпаясь искрами, будто стекло, но не стекло — нечто иное, плотное и одновременно хрупкое. Едва от них отламывался голубой кристаллик, как тотчас подскакивали охранники в скафандрах, хватали драгоценность и прятали в специальные футляры. Их движения были быстрыми, отточенными, почти жадными — ни одного лишнего жеста, ни секунды промедления. Сами же они близко к валунам не подходили — счетчик Гейгера опасно трещал, указывая на радиационный фон, превышающий во много раз санитарный. Этот треск стоял в воздухе непрерывным фоном, как назойливый писк, от которого невозможно было скрыться, и со временем он начинал казаться частью самого сознания.
Вот упал от изнеможения один из работавших. Он не закричал — просто осел, как подрубленное дерево, тяжело рухнув на колени, затем лицом в пыль. Его руки еще дернулись, пальцы судорожно сжали пустоту, будто он пытался ухватиться за жизнь, ускользающую сквозь пальцы, и замерли. Раздались приглушенные хлопки — вертухаи пристрелили человека, но не из соображения гуманности, мол, чтобы не мучился, а чтобы не мешал другим и своим мертвым видом не деморализовал обстановку. Суточная норма еще не выполнена. Пыль медленно осела на его тело, и уже через несколько секунд он стал частью этой выжженной равнины, ничем не отличаясь от камней вокруг. Группа ритуального обслуживания подскочила резво — она всегда была рядом, ибо в день таким же образом отдавали Богу душу десятки — и отволокла труп к зоопарку, что располагался в двухстах метрах от производства. Они работали быстро, почти механически, не глядя в лица, не произнося ни слова, словно боялись, что любое промедление или взгляд могут сделать их следующими.
Там, в закрытом бронестеклом террариуме проживали вараны, крокодилы, слоны, анаконды и прочие тропические существа, которые всегда требовали пищи, а кормить их было чем — умершими заключенными. Воздух там был густым, влажным, пропитанным запахом гниения и крови, резко контрастируя с сухим, мертвым дыханием пустыни. Иногда бросали и живых, это тех, кто провинился чем-либо перед начальством. Брошенное тело крокодилы растерзали в одно мгновение. Челюсти захлопнулись с глухим ударом, вода вспенилась, окрасившись темным, и уже через секунду от человека остались лишь размытые пятна и редкие всплывающие куски. Смотреть на это было жутко, да только сюда специально приводили прибывших только что по этапу, мол, смотрите, что вас ожидает, если начнете брыкаться. Судя по бесчисленным костям, разбросанных по клеткам, немало здесь нашло свой последний путь. Кости лежали слоями, перемешанные, обглоданные, отполированные до блеска зубами и временем. Кстати, поэтому при «Жаслыке» не было кладбища и крематория, и трупы никогда не возвращали родным и близким, в свидетельстве о смерти писали всякую чушь, да только не правду. Бумаги здесь лгали так же легко, как умирали люди.
В этот момент послышался грохот, и сквозь чистое голубое небо прошла черная молния, распугав редких змей в пустыне и заставив вздрогнуть заключенных и прошептать слова молитвы, так, чтобы не услышала охрана. Звук был не похож ни на гром, ни на рев самолета — он был глубже, тяжелее, словно небо само разорвалось, пропуская сквозь себя нечто чужое. Тень на мгновение накрыла лагерь, и температура будто упала на долю секунды, вызвав у людей почти забытое ощущение прохлады. Вообще-то это был космический корабль, который доставил около двух тысяч тонн вот этих самых валунов прямо из Нептуна. Его корпус был черным, матовым, поглощающим свет, с едва заметными линиями конструкций, которые не поддавались привычной геометрии; двигатели оставляли за собой не пламя, а искажение воздуха, словно пространство плавилось и сворачивалось вслед за ним.
Космодром с величественным названием «Великое будущее» располагался в сорока километрах от лагеря «Жаслык». Он был построен на выровненном плато, где бетонные полосы уходили за горизонт, пересекаемые гигантскими ангарами и башнями обслуживания, тянущимися к небу, как металлические молитвы. Там не было лишних людей — только техника, автоматизированные системы и редкие фигуры в защитных костюмах, двигающиеся по строго заданным маршрутам. В ночи космодром светился холодным белым светом, как хирургическая операционная, где вскрывали не тело, а саму Вселенную.
Затем доставленный груз будет транспортирован сюда, и заключенным предстоит упорный труд, чтобы добыть из многотонного камня драгоценные кристаллики, причем ценой собственной жизни. Условия были здесь экстремальными из-за природной среды, а также режима дня, по сути ничем не отличавшегося от того, что были в Бухенвальде и Аушвице. Подъем до рассвета, работа до полного изнеможения, редкие перерывы, в которых вместо отдыха была лишь возможность не двигаться, и постоянное ощущение, что ты — не человек, а расходный материал, цифра в отчете, пыль на ветру. Здесь не было будущего — только сегодняшний день, растянутый до бесконечности, и каждый прожитый час казался украденным у смерти, которая терпеливо ждала своей очереди.
Все это хорошо смотрелось с высоты ста метров — из окон металлической башни, являвшейся административным зданием лагеря. Башня поднималась над выжженной равниной, как остов гигантского механизма, забытый богами и людьми: ее стены были собраны из темных металлических плит, покрытых слоем пыли и солевых разводов, словно она годами впитывала в себя пот и кровь этой земли. Узкие окна, утопленные в броневых рамах, отражали слепящий свет, превращаясь в холодные зеркала, за которыми пряталась власть. Ветер, редкий и горячий, бился о конструкцию, издавая низкий гул, будто сама башня стонала от того, что ей приходилось видеть каждый день.
Здесь, кроме прочих служебных помещений, находился кабинет директора — грузного и невысокого офицера с красным лицом, залысинами, выпученными глазами и длинными губами, казавшимися начинающимися от ушей, а также тремя жировиками на шее и затылке. Его звали Останакул Мирзаев, подполковник внутренней службы. Короткие ноги и руки придавали фигуре достаточно уродливый вид, будто его тело было слеплено второпях из неподходящих частей: плечи широкие, но обвисшие, живот выпирал вперед, как мешок, натянутый под кителем, а спина казалась согнутой не от возраста, а от внутренней тяжести, накопленной годами. Его пальцы были короткими, мясистыми, с желтоватыми ногтями, и когда он ими что-то хватал, создавалось ощущение, будто он не берет, а давит, подминает под себя. Лицо его всегда оставалось влажным — то ли от жары, то ли от постоянного внутреннего напряжения, и капли пота собирались в складках кожи, медленно стекая к воротнику.