Алиса Скаут – АЛИСА-ПОЗОЛОЧЕННАЯ КЛЕТКА (страница 2)

Сейчас, на третьи сутки медового месяца, она ненавидела это слово всеми фибрами души.

Все началось не сразу. Сначала была сказка. Белый песок, такой мелкий, что походил на сахарную пудру; океан цвета расплавленного аквамарина; вилла с панорамными окнами и бассейном-инфинити, край которого сливался с горизонтом. Персонал — человек десять — двигался бесшумно, возникая ровно в тот момент, когда требовалось убрать тарелку или наполнить бокал, и исчезая, словно испаряясь. Управляющий, сухопарый молчаливый француз по имени Жан-Люк, носил белый китель и обращался к Герману исключительно «мсье Орлофф», а к ней — «мадам», избегая даже случайных взглядов.

Алисе это напоминало фильмы, которые она подростком смотрела в общаге детдома по старому телевизору — там тоже были богатые герои, красивые пейзажи и ощущение нереальности происходящего. Только в фильмах не показывали, как реальность начинает истончаться и рваться по швам.

Первая трещина случилась вечером первого дня.

Они ужинали на террасе. Заходящее солнце раскрасило небо в оранжево-розовые тона, где-то внизу мягко шумел прибой, горели свечи в фонариках из матового стекла. Алиса надела легкое шелковое платье, которое купила специально для медового месяца, и чувствовала себя восхитительно. Она ела лангуста с каким-то невероятным соусом из маракуйи, пила белое вино и рассказывала Герману о своей работе.

— Это потрясающе, понимаешь? — она подалась вперед, увлеченная собственным рассказом. — Манускрипт пятнадцатого века, династия Чосон. Там описана технология производства особой глазури для королевского фарфора — секрет, который считался утерянным. Мой научный руководитель говорит, если мы опубликуем перевод, это будет сенсация в мире искусствоведения.

Герман слушал молча, вращая ножку бокала между пальцами. Она продолжала, расписывая детали, и только через несколько минут заметила, что он не отвечает. Вообще. Только смотрит на нее с каким-то странным выражением лица.

— Что-то не так? — спросила она, осекаясь на полуслове.

— А что будет с этим проектом теперь? — спросил он тихо. — Учитывая, что ты теперь замужем за мной.

Она моргнула.

— В смысле? Я продолжу работу. Мы уже почти закончили перевод, осенью публикация...

— Алиса, — он аккуратно положил нож и вилку на тарелку, вытер губы салфеткой. Каждое движение было безукоризненно медленным. — Я думал, мы это обсуждали. Жена Германа Орлова не сидит в библиотеках. Жена Германа Орлова не публикует научные работы. Жена Германа Орлова занимается домом, благотворительными фондами и выглядит достойно.

— Но... я не понимаю. Ты же всегда поддерживал мои занятия. На нашем первом свидании ты сказал, что тебе нравится, что у меня есть собственное дело.

— На нашем первом свидании ты еще не была моей женой, — отрезал он. — А теперь ты — Орлова. Это не просто фамилия, это статус. У нас будут приемы, закрытые мероприятия, встречи с важными людьми. И я не собираюсь краснеть, когда кто-то спросит, где твоя супруга, а та ответит: «Она копается в старых корейских бумажках». Ты понимаешь, о чем я?

Алиса открыла рот и закрыла. В голове не укладывалось. Она вспомнила, как он дарил ей редкие словари, как интересовался ее работой, как говорил: «Восхищаюсь твоей страстью». Все это было до свадьбы.

— Это моя жизнь, — сказала она наконец, и голос прозвучал жалко, по-детски. — Ты не можешь просто так запретить мне заниматься тем, что я люблю.

— Я не запрещаю, — Герман наклонил голову набок, и на губах заиграла улыбка, от которой у нее внезапно свело желудок. — Я просто объясняю, как обстоят дела. Ты можешь хобби ради переводить что угодно. Но публикации, конференции, научная карьера... это несовместимо с ролью моей жены.

— Это не хобби, — прошептала она. — Это мое призвание.

— Детка, — он поднялся, обошел стол и встал у нее за спиной, положив тяжелые ладони на плечи. — Твое призвание теперь — быть рядом со мной. Расслабься. Привыкай. У тебя будет все, что захочешь. Платья, драгоценности, путешествия, лучшие рестораны мира. Разве этого мало?

Пальцы его сжались на ее плечах — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала силу, скрытую за внешней расслабленностью. Алиса замерла. В висках стучало. Ей хотелось вскочить, прокричать что-то резкое, но инстинкт — старый, выработанный годами выживания в чужих семьях — велел замереть. Не провоцировать. Подождать. Оценить обстановку.

— Конечно, — выдавила она. — Я поняла.

— Умница, — он поцеловал ее в макушку, и поцелуй этот показался ей горячим клеймом. — А теперь иди переоденься. Через час приедет катер с гостями — несколько моих партнеров, они отдыхают на соседнем атолле. Я хочу, чтобы ты выглядела безупречно.

Она встала на ватных ногах и пошла в спальню, чувствуя на спине его взгляд.

Вечер с гостями прошел как в тумане. Трое мужчин — все примерно возраста Германа, все богатые, все с одинаково хищными улыбками. Их жены — модельной внешности создания, говорящие исключительно о брендах и пластических операциях. Алиса просидела весь ужин, натянуто улыбаясь и почти не раскрывая рта. Когда одна из женщин спросила, чем она занимается, Герман опередил ее с ответом:

— Алиса сейчас берет перерыв, — сказал он с ангельской улыбкой. — Она у меня натура творческая, но теперь осваивается в новой роли.

И все понимающе закивали. Алиса вонзила ногти в ладонь под столом. «Осваивается в новой роли» — как собака, которую дрессируют.

Ночью, когда гости уехали, а вилла опустела, она попыталась заговорить с мужем снова. Он выслушал ее спокойно, а потом сказал:

— Давай кое-что проясним.

И начал раздеваться — медленно, аккуратно складывая одежду на стул. В рассеянном лунном свете, проникавшем сквозь панорамные окна, его обнаженный торс казался высеченным из камня. Алиса смотрела на него и впервые не чувствовала желания — только непонятный, липкий страх.

— Мы заключили с тобой сделку, Алиса, — говорил он, расстегивая запонки. — Ты получила мое имя, мои деньги, мою защиту. Взамен ты даешь мне лояльность, послушание и правильный образ. Это бизнес. Самый важный бизнес в моей жизни, потому что жена — это витрина мужчины. И я не позволю, чтобы моя витрина выглядела как блошиный рынок.

— Ты говоришь так, будто я вещь.

— Ты — моя жена, — он повернулся к ней, и в свете луны она увидела на его лице то самое выражение, что мелькнуло на свадьбе: холодное, отстраненное, нечеловеческое. — А это намного больше, чем просто женщина. Ты — часть моей империи. И ты будешь играть по моим правилам. Или...

— Или что? — выдохнула она, сама не зная, откуда взялась смелость.

Он подошел ближе, взял ее лицо в ладони, поднял на себя. Взгляд серых глаз был тяжел и непроницаем.

— Или ты узнаешь, что я делаю с теми, кто нарушает соглашения. Но лучше тебе этого не знать, правда?

Он поцеловал ее. Поцелуй был долгим, требовательным, и Алиса ответила — скорее из страха, чем из страсти. А потом он погасил свет и взял ее, и это было похоже не на любовь, а на утверждение права собственности. Пока он двигался над ней, она смотрела в потолок, считала вентиляционные отверстия кондиционера (восемь штук) и думала: «Вот так это происходит. Вот так сказка становится ловушкой».

Наутро она проснулась с твердым намерением расставить точки над i. Но когда вышла к завтраку, Германа уже не было — Жан-Люк сообщил, что мсье отбыл по делам на материк и вернется к вечеру. А пока мадам может отдыхать и наслаждаться островом.

И тут она совершила главную ошибку этого дня — попыталась позвонить.

Телефон, новенький айфон последней модели, лежал на прикроватной тумбочке. Алиса взяла его в руки — и увидела сообщение от Кати: «Привет! Как медовый месяц? Надеюсь, ты счастлива. Напиши, как будет связь».

Она набрала ответ, но сообщение не отправилось. Она проверила wi-fi — сеть виллы исчезла из списка доступных. Мобильный интернет — отсутствует. Звонок — ни одна сотовая сеть не определялась.

Вилла оказалась информационным пузырем. Вакуумом.

Алиса сунула ноги в сандалии и пошла искать Жан-Люка. Нашла его у бассейна — он разговаривал с садовником, показывая на подстриженные кусты.

— Тут нет интернета, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — И связи.

Француз посмотрел на нее с выражением, которое было чуть более пустым, чем требовала ситуация.

— Мадам, мсье Орлофф распорядился отключить связь на время вашего пребывания. Ме穴位ный месяц — это время для уединения, n'est-ce pas?

— Но я хочу позвонить подруге. У меня пожилая соседка, я обещала проверить, как она...

— Прошу прощения, мадам, — он развел руками, изображая беспомощность. — Я всего лишь выполняю распоряжения. Если мадам что-то срочно нужно, она может обратиться к мсье, когда он вернется.

Она стояла посреди сада, сжимая бесполезный телефон в кулаке, и чувствовала, как изнанка реальности начинает проступать сквозь райские декорации — черная, гнилая, страшная. Она — на острове. Одна. Среди посторонних людей, которые подчиняются только ему. Без связи с внешним миром. Без права голоса, выбора и профессии.

Совсем одна.

Как в детдоме.

Она вспомнила: когда ей было девять, ее на месяц отправили в приемную семью, которая жила в глухой таежной деревне. Там не было телефона, не было дорог, не было автобусов. Только бесконечные сосны, комары и чужие люди, которым на тебя плевать. Она сбежала через три недели, добралась пешком до райцентра. Ее нашли, вернули, отправили обратно в детдом, а в «личное дело» записали: склонна к побегам.