Алиса Роуз – Слезы Версаля: Забытая Наследница (страница 4)

Внезапно ее взгляд упал на фигуру у обочины дороги. Тот самый молодой человек в военной форме. Он стоял, прислонившись к старому дубу, и смотрел куда-то вдаль, на горизонт, где последние лучи солнца растворялись в наступающей темноте.

Его темно-синий мундир с серебряными пуговицами был безупречен, несмотря на пыль дороги, на плечах блестели эполеты. Треуголка, украшенная белой кокардой, сидела на голове. Он был высок и строен, с широкими плечами и узкой талией. Волосы цвета воронова крыла аккуратно собраны в хвост, а на лице, с правильными чертами и волевым подбородком, играла легкая тень от заходящего солнца. Ему было около двадцати пяти лет, и в его темно-карих, почти черных глазах Анна увидела нечто, чего не встречала прежде – искреннее сострадание, смешанное с легким любопытством.

Он заметил ее взгляд и слегка улыбнулся, обнажив ряд ровных белых зубов. Улыбка была открытой и располагающей, лишенной всякой солдатской бравады. Он остановился, пораженный. Перед ним стояла девушка, чья красота, несмотря на грязь, покрывавшую ее лицо и одежду, была очевидна. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, но несколько прядей выбились и обрамляли ее лицо, придавая ему еще большую нежность. Глаза, огромные цвета летнего неба, смотрели на него с испугом и недоверием, но в их глубине таилась какая-то особенная печаль, которая тронула его до глубины души. Жан-Люк, привыкший к суровой солдатской жизни, к грубости и цинизму, увидел в ней нечто совершенно иное – хрупкость, чистоту и несчастье, читавшееся в ее глазах так же ясно, как начертанные на камне письмена.

Он не мог пройти мимо. Его сердце, еще не очерствевшее от тягот войны и службы, откликнулось на ее безмолвный зов. В его душе, привыкшей к дисциплине и долгу, пробудилось нечто новое, неведомое.

– Добрый вечер, мадемуазель, – произнес он низким, приятным голосом, в котором чувствовалась легкая хрипотца, приобретенная, возможно, от долгих часов, проведенных на ветру и в седле. Его голос был спокоен и уверен, но в нем звучала искренняя забота. – Вы, кажется, заблудились? Или просто наслаждаетесь закатом?

Анна, привыкшая к грубости и равнодушию, смутилась. Она опустила глаза, чувствуя, как краска приливает к ее щекам, словно пытаясь скрыть свою бедность и усталость. Ее сердце забилось быстрее, не от страха, а от неожиданности. Она никогда не встречала такого обращения.

– Добрый вечер, месье, – пробормотала она, едва слышно, ее голос был тихим, как шелест осенних листьев. – Нет, я не заблудилась. Я возвращаюсь домой.

– Домой? – переспросил он, и в его голосе прозвучала нотка сомнения, но не подозрения, а скорее удивления. Он внимательно оглядел ее с ног до головы, его взгляд скользнул по ее изношенной одежде, по мозолистым рукам. – Вы выглядите… уставшей. И, простите мою дерзость, но ваша одежда…

Он не договорил, но Анна поняла. Ее платье, выцветшее и залатанное, было покрыто пятнами грязи и пыли, свидетельством тяжелого труда. Ее руки, грубые и красные, выдавали долгие часы, проведенные за работой, которая не приносила ни богатства, ни даже достатка. Она чувствовала себя неловко под его внимательным, но не осуждающим взглядом.

– Я… я работала в поле, – объяснила она, поднимая на него свои синие глаза. В них читалась смесь гордости за свой труд и отчаяния от его бесплодности. Она была дочерью крестьянина, и ее жизнь была подчинена ритму природы, но в последнее время этот ритм казался ей все более жестоким.

– Понимаю, – кивнул он, и в его глазах мелькнуло сочувствие. Он видел в ней не просто крестьянку, а человека, чья жизнь была полна трудностей.

– Меня зовут Жан-Люк. Жан-Люк де Монтескье. Я солдат, служу в гарнизоне неподалеку. А как ваше имя, мадемуазель?

– Анна, – ответила она, ее голос стал чуть увереннее, словно его спокойствие передавалось ей. – Анна Дюбуа.

– Анна, – повторил он, и это имя прозвучало для него как мелодия, сотканная из солнечного света и аромата лаванды. – Красивое имя. Скажите, Анна, вы всегда так тяжело работаете?

Анна вздрогнула, словно от неожиданного прикосновения. Она не привыкла к тому, чтобы кто-то обращался к ней с такой мягкостью, с таким искренним интересом. Ее жизнь была чередой монотонных дней, наполненных тяжелым трудом и молчанием. Делиться своими бедами с незнакомцами? Эта мысль казалась ей чуждой, почти нелепой. Но что-то в его взгляде – глубоком, внимательном, лишенном обычной для мужчин снисходительности или похоти – внушало доверие. Его голос, низкий и бархатистый, обволакивал ее, словно теплый плед в холодную ночь.

– Да, – наконец произнесла она, и ее голос прозвучал хрипло, словно она давно не пользовалась им для чего-то, кроме коротких ответов на приказы. – С самого детства. Я сирота. Меня приютили фермеры. Я живу у них.

Жан-Люк почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Сирота. Это слово объясняло многое: ее изможденный вид, ее молчаливую покорность, ее глаза, в которых читалась глубокая, затаенная печаль. Он должен был узнать о ней больше. Что-то в этой девушке, в ее хрупкой фигуре, в ее молчаливой стойкости и скрытой печали, зацепило его. Это было не просто мимолетное сочувствие, а нечто более глубокое, почти инстинктивное. Он почувствовал непреодолимое желание защитить ее, укрыть от жестокости мира.

– Расскажите мне о себе, Анна, – попросил он, его голос стал еще мягче. – О вашей жизни здесь, в этом городке. О вашей… семье.

Анна, сначала сдержанная, словно дикая птица, пойманная в сеть, постепенно начала открываться. Слова выходили из нее медленно, с трудом, но с каждой фразой она чувствовала, как тяжесть, давившая на ее грудь, немного ослабевает. Она рассказывала о своих приемных родителях, о месье Дюбуа, чьи руки были грубыми, а слова – скупыми, и о мадам Дюбуа, чьи глаза всегда были холодными, а сердце – черствым. Она говорила о бесконечной работе, о рассветах, которые она встречала в поле, и о закатах, которые заставали ее за домашними делами. Она рассказывала о том, как она мечтала о другом мире, о мире, где не нужно было постоянно бороться за выживание, где можно было просто быть.

Ее голос, поначалу тихий и неуверенный, становился все более живым, когда она говорила о своих мечтах. О звездах, которые она наблюдала по ночам, лежа на жесткой соломе, и представляла, что каждая из них – это чей-то далекий дом, полный тепла и света. О книгах, которые она видела в окнах лавки книготорговца на площади, их корешки, переливающиеся золотом и красным, манили ее, словно обещание неведомых миров. Она никогда не могла прочесть их, но представляла себе истории, которые они хранили, и эти истории были для нее единственным утешением.

Жан-Люк слушал, пораженный. Он видел перед собой не просто крестьянскую девушку, изможденную трудом и лишениями, а существо с тонкой душой, жаждущее знаний и красоты. Он видел ее хрупкую красоту, скрытую под слоем грязи и усталости, в ее высоких скулах, в изгибе ее шеи, в ее больших, выразительных глазах, в которых читалось несчастье, но и нечто большее – несломленный дух. И в этот момент, под закатным небом Прованса, окрашенным в оттенки персика и лаванды, среди запаха трав и пыли, Жан-Люк влюбился. Влюбился с первого взгляда, так, как влюбляются только в юности, когда сердце еще не знает разочарований, когда оно открыто для чуда и готово отдать себя без остатка. Это было не просто влечение, а глубокое, всепоглощающее чувство, которое захватило его целиком.

Жан-Люк нахмурился. В его глазах мелькнула тень, словно облако, закрывшее солнце. Он представил себе ее жизнь, полную лишений, и его сердце сжалось от боли.

– Сирота, значит, – пробормотал он, и в его голосе прозвучала горечь. – И они заставляют вас так работать? Без отдыха, без…

Он снова не договорил, но Анна поняла, что он имел в виду. Без ласки, без заботы, без тепла. Без всего того, что делает жизнь человека осмысленной и радостной. Она привыкла к этому, но услышать это от кого-то другого, от человека, который, казалось, искренне сочувствовал ей, было странно. Это заставило ее почувствовать себя еще более одинокой и несчастной.

– Это моя доля, месье, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо, чтобы скрыть дрожь, которая пробежала по ее телу. – Я привыкла.

– Привыкли? – в его голосе прозвучало возмущение, почти гнев. – Никто не должен привыкать к такой жизни, Анна. Это несправедливо. Это… это преступление.

Он сделал шаг к ней, и Анна инстинктивно отступила. Она не знала, чего от него ожидать. Ее опыт общения с мужчинами был ограничен грубостью и равнодушием. Этот человек был другим, но ее инстинкты, выработанные годами выживания, кричали об опасности.

– Простите, если я вас напугал, – сказал Жан-Люк, заметив ее реакцию. Он остановился, его руки были подняты в примирительном жесте. – Я не хотел вас напугать. Просто… я не могу смотреть, как кто-то страдает, когда есть возможность помочь. – Он остановился, его взгляд стал более пристальным, изучающим, словно он пытался заглянуть в самые глубины ее души. – Вы очень молода, Анна. И в ваших глазах я вижу не только усталость, но и… силу. Силу, которая не должна быть растрачена на такую работу. Силу, которая способна на гораздо большее.