Алиса Росман – Ведунья. Черные топи (страница 8)
Домовой помолчал. Усы его печально обвисли.
— Вода... хлеб... — проскрипел он. — Давай.
Я кивнула, встала, поднялась на крыльцо. Открыла дверь, шагнула внутрь…
И тут же услышала сзади шорох. Обернулась — домового на крыльце не было. Только пустая ступенька, да ворона на ветке, который смотрел на меня с выражением полного превосходства.
— Где... — начала я, но договорить не успела.
Из-за печки раздался скрипучий, довольный голос:
— Тепло... хорошо…
Я замерла с клюкой в руке. Потом медленно опустила ее на место.
— Вот значит как, — сказала я, глядя на печку, из-за которой торчал клочок шерсти. — Ты, значит, пока я хлеб ищу, уже и дом обжил?
Из-за печки донеслось довольно:
— Угу.
Я вздохнула, пошла к столу, отломила краюху хлеба, налила в плошку воды. Поставила на пол возле печки.
— Держи.
Из-за печки высунулась мордочка, принюхалась. Потом — шустро, пока я не передумала — маленькая корявая ручка схватила хлеб и утащила в темноту. Плошка с водой последовала за ней.
Из-за печки послышалось чавканье. И вздох. И снова:
– Хорошо...
Я села на лавку, глядя, как из-за печки торчат обрывки шерсти и сена. Черная нитка, которая обматывала домового, валялась теперь на полу — он скинул ее, как змея кожу.
— Ты откуда взялся-то? — спросила я. — Кто тебя так умотал?
Домовой молчал. Только возился за печкой, устраиваясь.
— И что за нитка? — не унималась я. — Кто тебя ею перевязал?
Молчание. Потом тихое, печальное:
— Злая... баба... привязала... не пускала... выгнала…
Я нахмурилась.
— Из какого дома выгнала?
— Из... большого... на опушке…
У меня сердце пропустило удар.
— Из усадьбы? — переспросила я. — Из дома Радомира?
Домовой пискнул. Что-то утвердительное.
— А кто тебя выгнал? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Старая? С платком?
— Угу, — донеслось из-за печки. — И... молодая... злая... я их пугал... по ночам... а они меня... ниткой... и выгнали…
Я сидела, сжимая пальцы в кулаки. Значит, те женщины. Не только ягоды собирают, но и домовых из домов выживают. Зачем? Зачем домовому покидать дом, в котором живет? Только если в доме что-то нечисто. Или если хозяева сами хотят избавиться от защиты.
Домовой — он дому оберег. Пока он есть — дом под защитой. А как прогонят — всё можно. И чужие войдут, и порчу наведут, и…
— Мара, — раздалось из-за печки тихо. — Спать... можно? Тепло…
Я выдохнула.
— Спи, — сказала я. — Завтра поговорим.
Из-за печки донеслось благодарное сопение. Потом тишина.
Я сидела на лавке, глядя на огонь в печи. Жулик, нахохлившись, дремал на своем месте. Мокрец, видимо, уже спал под крыльцом, не подозревая, что у него появился сосед.
А я думала. О женщинах, которые собирают смертельные ягоды. О домовом, которого выгнали из усадьбы. О Радомире, который предупреждал меня держаться от дома подальше.
И о черной нитке, которая лежала на полу. Я подняла ее, повертела в пальцах. От нее пахло ладаном и чем-то горьким. Знакомым. Тем же, чем пахли ягоды на болоте.
— Что же вы затеваете? — прошептала я в темноту.
Глава 7
Япроснулась от того, что кто-то сопел мне прямо в ухо.
Открыла глаза — и встретилась нос к носу с домовым. Он сидел на краю полатей, свесив лохматые ноги, и смотрел на меня с выражением голодного котенка.
— Ты чего? — прохрипела я спросонья.
— Есть хочу, — сообщил он скрипучим шепотом.
— А хлеб? Я ж тебе вчера…
— Съел.
Я вздохнула, села, потерла лицо. За окном только-только светало, в избе было холодно и сыро. Домовой смотрел на меня глазами-бусинками, и отказать ему было совершенно невозможно.
— Ладно, — сдалась я. — Найду что-нибудь.
Пока я возилась у печи, разогревая остатки вчерашней похлебки, домовой перебрался на лавку и наблюдал за мной с важным видом.
Жулик сидел на своем месте и делал вид, что спит, но я знала — он всё видит и всё запоминает. Мокрец, проснувшись, заглянул в дверь, увидел домового, фыркнул и ушел обратно под крыльцо — знакомиться, видимо, не захотел.
— Сегодня в деревню надо, — сказала я, ставя перед домовым плошку. — Травы продать, еды купить.
— В деревню? — домовой наморщил нос. — Зачем? Тут лес, тут хорошо.
— Тут хорошо, а деньги сами не растут, — буркнула я. — И соль нужна, и крупа. И тебя, между прочим, кормить.
Домовой засопел, но спорить не стал.
Я достала из-под лавки корзину — плетеную, с крышкой, чтобы травы не помялись. Перебрала свои запасы: зверобой, душица, мята, ромашка, сушеный подорожник, несколько пузырьков с настойками — от головной боли, от бессонницы, от ломоты в костях. Всё, что обычно хорошо расходилось на рынке.
Переоделась я тоже основательно. Сняла свой обычный плащ, в котором ходила по лесу, надела старый, залатанный сарафан, повязала платок пониже, чтобы лица не было видно.
Взяла корзину, проверила — выгляжу как обычная деревенская девка, каких много. Сиротка из дальней деревни, пришла травы продать, чтобы на хлеб заработать. Никто не узнает, никто не спросит лишнего.
— Жулик, ты за старшего, — строго сказала я ворону. — За домом смотри. Если кто чужой — кричи.
Жулик каркнул. Один раз. «Сделаю».
— Домовой, — я обернулась к печке, — ты... ну, будь здесь. Не выходи никуда.
— Не выйду, — донеслось из-за печи. — Тут тепло. Хорошо.
Я усмехнулась и вышла.
Лес встретил меня утренним холодом и туманом. Дорога до деревни занимала около часа, если идти быстро. Я шла знакомой тропой, обходя болотца, перепрыгивая через ручьи, и думала.
О женщинах. О домовом, которого они выгнали. О черной нитке, которая пахла ладаном. О том, что Радомир предупреждал меня держаться от усадьбы подальше. Знал он, что у него в доме живет такая... нечисть? Или сам был частью этой истории?