Алиса Росман – Ведунья. Черные топи (страница 7)

— А ты⁈ — зашипела я. — Ты куда смотрел⁈ Фамильяр называется! Ты должен был предупредить! Каркнуть! Крыльями захлопать! А ты сидел и... и глазел!

Жулик сидел на ветке и делал вид, что чистит перья. Абсолютно невинный вид. Мол, не мои это проблемы, что ты, дура, на рожон лезешь.

— Предатель, — буркнула я, пихая его мысленно. — Пернатый предатель.

Он каркнул один раз.

«Сама виновата».

Я шла к дому, злая и взбудораженная. Радомир. Его голос, его усмешка, его глаза. «Мара», — сказал он. И у меня до сих пор мурашки, хоть ты тресни.

И что он имел в виду? «Держись от усадьбы подальше»? Предупреждал? Угрожал? Или... или боялся за меня?

Тьфу ты, Мара. Распустила нюни. Он тебя в темницу обещал посадить, а ты размечталась.

Я вышла на свою тропу, уже знакомую, родную. Дом показался из-за деревьев — маленький, покосившийся, мхом поросший. Родной. Безопасный.

Я уже хотела шагнуть на крыльцо, как вдруг заметила что-то странное.

У самого крыльца, прямо на земле, лежал какой-то комок. Небольшой, с детскую голову. Из шерсти и сена, перетянутый грубой ниткой. Клочья белесой шерсти торчали во все стороны, сено высыпалось, и всё это было перевязано черной ниткой, которая обвивала комок, как паутина.

Я замерла.

Это не Мокрец. Мокрец спит под крыльцом, и он живой. А это... это поделка. Сделанная руками.

Я опустилась на корточки, не дыша.

Комок лежал прямо у порога. Кто-то положил его здесь. Сегодня. Пока меня не было.

— Жулик, — позвала я шепотом. — Ты это видел?

Ворон спланировал с ветки, уселся рядом. Наклонил голову. Помолчал. И закаркал. Громко, тревожно, будно.

Я смотрела на странный комок из шерсти и сена, и внутри всё холодело.

Кто-то был здесь. У моего дома. И оставил это.

Черная нить, обвивающая комок, тускло блестела в сумерках.

Я протянула руку, чтобы взять его, но в последний момент отдернула пальцы. Что-то останавливало. Что-то неправильное было в этой вещице.

Вороны над лесом подняли крик. И мне показалось, что даже лес затаил дыхание.

Глава 6

Я смотрела на этот странный комок, и внутри всё сжималось. Шерсть, сено, черная нить — что-то мертвое, неживое, сделанное чужими руками.

Кто-то пришел к моему дому. Кто-то положил это у порога. Зачем?

— Жулик, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Что это?

Ворон не ответил. Сидел на ветке, нахохлившись, и буравил комок глазом-бусинкой. Не каркал, не крыльями хлопал — просто смотрел. И это молчание пугало больше, чем любой крик.

Я сделала шаг вперед, намереваясь подцепить комок палкой, откинуть подальше от дома…

И тут комок шевельнулся.

Сам. Без ветра, без толчка. Просто качнулся вбок, как живой.

Я замерла.

— Мне показалось, — прошептала я Жулику.

Ворон молчал.

Комок качнулся снова. И вдруг — откатился. Не покатился, не перевернулся, а именно откатился, плавно, как будто его кто-то толкнул изнутри. На добрых пол-аршина в сторону.

— А-а-а! — вырвалось у меня, я отскочила назад, споткнулась о корень, едва не упала. Сердце заколотилось где-то в горле. — Жулик! Жулик, что это⁈

Ворон каркнул. Один раз. Коротко и как-то... неодобрительно? Нет, не испуганно. Скорее так, будто говорил: «Ну вот, опять ты паникуешь».

— Смотри, смотри! — я ткнула пальцем в комок, который снова замер, притворяясь безобидной кучей мусора. — Оно живое!

Жулик склонил голову набок. Посмотрел на комок. Посмотрел на меня. И каркнул снова. Уже с явным раздражением.

— Ты что, хочешь, чтобы я сама к нему подошла? — возмутилась я. — Иди ты! Ты фамильяр или кто?

Ворон демонстративно клюнул себя под крыло. Мол, фамильяр, но не самоубийца.

— Трус! — бросила я, хотя сама тряслась как осиновый лист.

Комок снова шевельнулся. На этот раз покатился ближе. К крыльцу. Медленно, переваливаясь с боку на бок, как живой ежик, только без иголок. Я смотрела на него, и волосы на затылке шевелились.

Оно катилось к ступенькам. Подкатилось к первой, замерло. Попробовало подняться — и не смогло. Лапок не было, а прыгать оно, видимо, не умело. Замерло у ступеньки, чуть покачиваясь, будто принюхивалось.

Темнело. Солнце уже село, лес за спиной стал черным, в усадьбе зажглись огни. А я стояла у своего крыльца, смотрела на шерстяной комок и не знала, что делать.

Бежать? Куда? Это мой дом. Я его сама строила, бревнышко к бревнышку. Не отдам.

Но внутри сидел холодный, липкий страх.

Комок перекатился к другой ступеньке. Потом к третьей. Беспомощно замер, чуть накренился, будто вздыхая.

И вдруг я заметила глаза.

Два маленьких, темных, блестящих глаза выглядывали из-под клочьев шерсти. Живые. Напуганные. И... знакомые?

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Присела на корточки, стараясь не делать резких движений.

Комок замер. Глаза смотрели на меня — испуганно, умоляюще.

— Ты... — голос у меня сел, я откашлялась. — Ты кто?

Тишина. Только сверчок завел свою песню, да где-то в лесу ухнула сова.

А потом комок пискнул. Тоненько, жалобно. И я вдруг поняла, что это не страшное, не злое. Это... просто кто-то маленький и очень напуганный.

Я протянула руку. Комок вздрогнул, но не откатился.

— Я не трону, — сказала я тихо. — Только скажи, что тебе нужно.

Глаза поморгали. Комок пошевелился, и из него вылезла маленькая, сморщенная, совсем нестрашная мордочка. С вытянутым носом, торчащими усами и огромными ушами, которые прятались в шерсти.

Я выдохнула.

— Домовой, что ли?

Мордочка обиженно скривилась. Комок фыркнул и попытался отвернуться, но из-за отсутствия шеи получилось не очень.

— Ты чего у меня под крыльцом не поселился? — спросила я, чувствуя, как страх отпускает. — У меня Мокрец живет, он не кусается. Места всем хватит.

Домовой пискнул что-то неразборчивое. Потом, собравшись с силами, пропищал:

— Молока... хлеба... тепла…

Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь, и очень жалобный. Я оглядела его — тощий, лохматый, перемотанный черной ниткой, которая, видимо, была не украшением, а... а чем-то, что мешало ему расправиться.

— Молока нет, — призналась я. — Только вода. Хлеб есть. Черствый, но настоящий.