Алиса Росман – Ведунья. Черные топи (страница 9)

Мысли путались, ответов не было.

К деревне я вышла, когда солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы разогнать туман. Базарная площадь была невелика — десяток телег, лавки, пара шатров. Народу немного, но для моих целей хватало.

Я нашла свое обычное место — у старой липы, подальше от основных рядов, чтобы не мешать торговкам. Расстелила холстину, разложила травы, пузырьки поставила рядком. Села на корточки, опустила голову пониже — сиротка, бедная, несчастная. Так проще торговать, да и вопросы лишние не задают.

Первые покупатели подошли быстро. Баба с больной спиной взяла настойку из зверобоя. Молодуха с младенцем — ромашку и мяту для успокоения. Старик с клюкой — сушеный подорожник для ран. Я отпускала товар недорого, но и не дешево — чтоб и себе на хлеб осталось, и люди не думали, что обманываю.

К полудню корзина опустела наполовину. В кошельке звенело приятно — хватит и на крупу, и на соль, и на молоко для домового. Я уже собралась сворачиваться, когда услышала знакомые голоса.

Торговки у соседней лавки — две пожилые бабы в темных платках — о чем-то судачили вполголоса, поглядывая по сторонам. Я присела пониже, делая вид, что перебираю оставшиеся травы, и навострила уши.

— ...слышала, говорят, уж и невесту присмотрел, — шептала одна, дородная, с красным лицом.

— Да ну? — вторая, тощая и юркая, подобралась поближе. — Кого ж такого? Он же никуда не выезжает, сиднем сидит в своем поместье.

— А вот и выезжает, — многозначительно сказала первая. — Люди видели — позавчера в лес ходил. Один. А потом, говорят, какие-то бабы к нему приезжали. Из города, важные. Свататься, видно.

— Бабы свататься не ездят, — хмыкнула вторая. — Это мужики сватаются.

— А вот и ездят, ежели жених-то — военный, да с достатком, да при поместье. Таких невесты сами ловят.

Я замерла, перебирая травы уже механически. Сердце почему-то сжалось.

— И что за невеста? — не унималась вторая.

— Говорят, молодая, красивая. Из хорошей семьи. А с ней — мать, или тетка, или кто там. В общем, живут они теперь в усадьбе, присматриваются. А к осени, говорят, и помолвку сыграют.

— Ох ты ж, — вторая торговка всплеснула руками. — А наш-то Радомир — сколько лет один жил, и вот на тебе! Видать, приспело.

— А чего ж не приспеть? Не мальчик уже, пора и о наследнике думать. Поместье большое, земли — не пропадать же добру.

— А невеста-то кто? Не слыхала?

— Да кто ж ее знает. Приезжие. Говорят, из столицы. Или из-за моря. Наши-то девки ему, видать, не угодили.

— Ну, нашим-то и нечего на такого заглядываться, — вздохнула тощая. — Он же затворник, вояка бывший, говорят, тяжелый человек. Кто ж за такого пойдет?

— А кому поместье нужно — та и пойдет, — отрезала дородная. — И не такие замуж выскакивали. Лишь бы в достатке жить, а мужа и перетерпеть можно.

Я сидела, не поднимая головы. В пальцах хрустнула сухая веточка мяты — я сломала ее, не заметив.

Помолвка. Радомир собирается жениться.

На той самой молодой, что собирала с матерью ягоды на болоте? На той, что пахнет дорогими маслами и брезгливо морщит нос? На той, что выгнала домового черной ниткой?

Конечно, на ней. Кто же еще? Приезжие из столицы, живут в усадьбе, присматриваются. Мать с дочкой. И дочка — молодая, красивая, из хорошей семьи. Идеальная невеста для затворника с поместьем.

А я — ведунья из Черных Топей. Дикая девка, которая крадет книги и пугает слуг. Которая не умеет улыбаться, стрелять глазками и говорить ласковые слова. Которая носит рваные юбки и спит на полатях под овчиной.

— Сиротка, — окликнули меня. Я подняла голову. Торговка с красным лицом смотрела на меня с интересом. — Ты-то чего приуныла? Травы-то небось не продала?

— Продала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо, тетенька. Я уже ухожу.

Я быстро собрала оставшиеся травы, сунула в корзину, поднялась. Ноги не слушались, но я заставила себя идти спокойно, не бегом.

— А ты слышала про барина-то? — крикнула мне вслед дородная торговка. — Помолвка у него скоро!

— Слышала, — бросила я через плечо.

И пошла прочь, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Дорога домой тянулась бесконечно. Я шла, не разбирая тропы, почти бегом, пока лес не сомкнулся вокруг, скрывая меня от чужих глаз. Только тогда я остановилась, прислонилась к дереву и перевела дыхание.

В груди было пусто и больно. Как будто что-то важное, что я даже не успела осознать, ушло навсегда.

— Глупая, — сказала я себе вслух. — Какая же ты глупая, Мара.

Что ты могла ему дать? Ты — беглая, без роду, без племени, с фальшивым именем и слабой магией. А у него — поместье, земли, будущее. Ему нужна жена из хорошей семьи, которая родит наследника и будет сидеть дома с вышивкой. А не лесная ведьма, которая пугает слуг и крадет книги.

Я выпрямилась, отряхнула юбку. Правильно. Всё правильно. Пусть женится. Пусть живет своей жизнью. А я буду жить своей. В лесу. Одна. С вороном, мокрецом и домовым-нахлебником.

Но почему же так больно?

Я шла домой, сжимая корзину, и думала о женщинах, которые собирали ягоды. Если они хотят отравить Радомира — или кого-то еще — я должна это остановить. Не ради него. Ради леса. Потому что Черные Топи — это моя земля. И я не позволю творить здесь темные дела.

А помолвка... пусть. Мне-то что.

В лесу, у самого поворота к дому, меня встретил Жулик. Он слетел с ветки, покружил надо мной, каркнул тревожно.

— Всё в порядке, — сказала я ему. — Жива. Домой иду.

Ворон уселся мне на плечо, клюнул в ухо — легонько, будто спрашивая: «Что с тобой?»

— Ничего, — ответила я. — Просто... узнала новости. Не очень хорошие.

Жулик каркнул. Коротко, как будто соглашаясь.

Я подошла к дому, поставила корзину на крыльцо, открыла дверь. Из-за печки высунулась любопытная мордочка домового.

— Вернулась? Есть принесла?

— Принесла, — сказала я. — Молоко купила. Для тебя.

— Молоко! — домовой оживился, завозился. — Хорошо!

Я зашла в дом, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

Помолвка.

— Не мое это дело, — прошептала я в темноту. — Совсем не мое.

Но сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Глава 8

Ужин я готовила молча, двигаясь по избе как сомнамбула.

Руки делали свое, а мысли бродили где-то далеко — вокруг усадьбы, вокруг Радомира, вокруг молодой женщины в дорогой шубке, которая теперь, наверное, сидит в гостиной и пьет чай из тонкой фарфоровой чашки.

— Соль! — пискнул домовой у меня под локтем.

Я вздрогнула, очнулась. Оказалось, что уже засыпала кашу и теперь стояла с горстью соли над котлом, готовая высыпать ее туда без меры.

— Спасибо, — буркнула я, отмеряя правильно.

Домовой сидел на краю стола, свесив ноги, и смотрел на меня с выражением старого ворчливого деда.

— Ты какая-то... не такая, — изрек он. — Мыслями далеко.

— Нормальная я, — отрезала я, помешивая кашу. — Устала просто. Дорога дальняя.

Домовой не поверил, это было написано на его сморщенной мордочке. Но спорить не стал — только вздохнул и сполз со стола, направляясь к печи.

Каша получилась жидковатой, но сытной. Я разложила по плошкам себе и домовому, покрошила хлеб, налила молока. Домовой уплетал за обе щеки, причмокивая и довольно жмурясь, а я ела медленно, без аппетита.

После ужина принялась за уборку. Домовой, к моему удивлению, не полез на печку отлеживаться, а принялся помогать. Он шустро смахнул пыль с полок, поправил пучки трав, висящие под потолком, и даже подмел пол своим лохматым хвостом, чем вызвал у меня невольную улыбку.

— Ты не обязан, — сказала я, вытирая стол.