Алиса Росман – Ведунья. Черные топи (страница 10)

— Надо, — серьезно ответил домовой. — Ты меня приютила, накормила. Я теперь твой дом берегу. Это моя работа.

Я посмотрела на него — маленького, лохматого, серьезного — и вдруг почувствовала, как на душе становится чуть теплее. Одной жить действительно было скучно. Иногда так скучно, что хотелось выть на луну. А теперь в избе было уютнее, что ли. Жилее.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Домовой фыркнул, смущенно отвернулся и полез на печку, бормоча что-то про «хозяйку, которая благодарности раздает, а сама грустная ходит».

Я усмехнулась и покачала головой.

Ночь опустилась на лес быстро, как черная вода, заливающая всё вокруг. Луна еще не взошла, и за окнами было хоть глаз выколи. Домовой давно сопел на печи, Мокрец спал под крыльцом, Жулик устроился на своем насесте и дремал, изредка вздрагивая во сне.

А я сидела на лавке и смотрела на стопку книг.

Четыре тома. Самые любимые. Те, что я брала чаще всего и возвращала в последнюю очередь, потому что не могла расстаться.

Один — сборник старинных сказаний, другой — травник с рисунками неизвестного мастера, третий — повести о дальних странах, четвертый — тоненькая книжечка стихов, которую я выучила почти наизусть.

Я провела пальцами по корешкам. Кожа переплета была гладкой, теплой — они хранили тепло его дома. Или мне только казалось?

— Надо вернуть, — сказала я себе вслух. — И больше не брать.

Голос прозвучал глухо, неуверенно. Я откашлялась, повторила тверже:

— Надо вернуть. Хватит воровать. Хватит прятаться. Хватит…

Я не договорила.

Хватит чего? Надеяться? Мечтать? Представлять, как однажды он поймет, что это я читаю его книги, и не рассердится, а улыбнется? Глупости.

Всё глупости. У него теперь есть та, с кем можно читать книги по-настоящему. Сидеть рядом, у камина, переворачивать страницы вместе. Не крадучись, не тайком.

Я встала, сунула книги в холщовый мешок, накинула темный плащ. Подошла к двери, прислушалась. Тишина. Только лес шуршит за стеной, да сверчок за печкой стрекочет.

Домовой приоткрыл один глаз, глянул на меня из-за печи.

— Куда? — шепотом спросил он.

— По делу, — ответила я так же тихо. — Скоро вернусь. Ты спи.

Он хотел что-то сказать — я это поняла по шевелению усов, — но передумал. Только вздохнул и снова закрыл глаза.

Я выскользнула за дверь.

Лес в эту ночь был тих. Не то чтобы он спал — Черные Топи никогда не спят, — но затаился, прислушиваясь к чему-то, что ведомо только ему. Луна еще не взошла, но небо уже светлело, и в этом сером, молочном свете деревья казались призраками.

Я шла быстро, не зажигая огня. Тропу знала наизусть — каждый поворот, каждую корягу, каждое болотце, где можно увязнуть по колено. Мешок с книгами бил по боку, и я придерживала его рукой, чтобы не гремели корешки.

До усадьбы добралась меньше чем за час. Остановилась на опушке, прислушиваясь.

В доме почти все окна были темны. Только на втором этаже, там, где кабинет Радомира, горела свеча. Но я знала, что в библиотеку можно попасть с другой стороны, через малое окно, которое выходит в сад.

Окно это всегда было неплотно прикрыто — то ли слуги забывали закрыть, то ли сама рама перекосилась от времени.

Я обогнула усадьбу, стараясь ступать по траве, а не по гравию. Мелькнула тень — и я прижалась к стене, затаив дыхание. Кот? Собака? Нет, показалось. Тихо.

Окно было на месте. Приоткрыто ровно настолько, чтобы просунуть руку. Я огляделась — никого — и поддела раму пальцами. Дерево скрипнуло, но негромко, не громче ночной птицы.

Я подтянулась, перекинула ногу через подоконник, втиснулась в проем. Внутри было темно и пахло старыми книгами, пылью и воском. Я знала этот запах. Любила его.

Заползать внутрь с мешком было неудобно. Я зацепилась плащом за что-то, чертыхнулась про себя, дернулась — и наконец-то перевалилась через подоконник, оказавшись по пояс внутри. Еще одно усилие — и вот я стою на коленях на широком подоконнике, отряхиваясь, сжимая мешок в руке.

Я перевела дыхание. Опустила ноги вниз, ища пол.

Ступни коснулись твердых досок. Я выпрямилась, поправила плащ, повернулась, чтобы закрыть окно…

И замерла.

Свеча. На столе, у самого окна, горела свеча. Одна-единственная, тонкий язычок пламени, которого мгновение назад не было. Или я не заметила? Или…

Я медленно, очень медленно повернула голову.

Он сидел в кресле. В глубоком, кожаном кресле, которое стояло в углу библиотеки, там, куда не сразу падал свет. Сидел, откинувшись на спинку, положив руки на подлокотники. И смотрел на меня.

Радомир.

Серые глаза в полумраке казались почти черными. Лица я не видела — только блеск глаз, скулу, освещенную сбоку, тяжелую линию челюсти. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел, как я залезаю в окно, как отряхиваюсь, как ищу ногами пол.

Я стояла, прижав к груди мешок с книгами, и чувствовала, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щеки.

— Я... — голос сел. Я откашлялась. — Я думала, никого нет.

Он молчал. Только усмехнулся — я это увидела по тени, скользнувшей по его лицу.

— Я всегда здесь в это время, — сказал он наконец. Голос низкий, спокойный. Без насмешки. Без злости. — Читаю. Ты должна была это знать.

Я должна была это знать. Потому что я бывала здесь много раз. Потому что я знала распорядок его ночей — знала, когда он ложится, когда встает, когда сидит в кабинете, а когда уходит спать. Или думала, что знала.

— Я... принесла книги, — выдохнула я, протягивая мешок вперед, как щит. — Вернуть. Я хотела... больше не буду. Честно.

Он посмотрел на мешок. Потом на меня. И вдруг поднялся из кресла.

Я попятилась. Спина уперлась в подоконник.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Теперь я видела его лицо — не вполовину, не в тени, а целиком. Свеча высветила морщины у глаз, седые пряди у висков, эту его вечную, немного усталую усмешку. Он был в простой рубахе, без кафтана, волосы растрепаны — видимо, уже собирался спать.

— Книги, — повторил он, останавливаясь в шаге от меня. — Значит, ты пришла вернуть книги.

— Да.

— Ночью. Через окно. — Он чуть наклонил голову. — Не могла прийти днем. Сказать, что я жду.

— Я... — я сглотнула. — Не знала, что ты ждешь.

Он смотрел на меня. Сверху вниз. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его дома — дерева, воска и чего-то еще, мужского, теплого. От которого у меня подкашивались колени.

— А теперь знаешь, — тихо сказал он.

Я не поняла. Или поняла, но не поверила. Замерла, прижав мешок к груди, глядя в его глаза, в которых плясал огонек свечи.

Он протянул руку. Не ко мне — к мешку. Легко вытащил его из моих пальцев, отставил в сторону.

— Не нужно возвращать, — сказал он. — Если тебе нравятся эти книги... читай.

— Я не могу, — выдохнула я. — Это воровство.

— Я разрешаю.

— Но…

— Мара. — Он сказал мое имя тихо, внятно, и у меня внутри всё перевернулось. — Я знаю, что ты приходишь. Давно знаю.

Я смотрела на него, не дыша.

Он перевел взгляд на меня. Серые глаза — темные, глубокие, непонятные.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. Что видела, как вздымается грудь под тонкой тканью рубахи. Что могла бы протянуть руку и коснуться…

Я опустила глаза.