Алиса Ришар – Полюби меня в следующей жизни (страница 18)

– С ней что‑то случилось? – вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать.

Дуайт оторвался от картины и внимательно посмотрел на меня – словно взвешивал, стоит ли делиться этой историей. Агата стояла чуть поодаль, казалось, совершенно не интересуясь нашим разговором. Её цепкий взгляд скользил по холлу, игнорируя нас, но я невольно подумала, что она слышит каждое слово.

– Она погибла до того, как успели объявить о помолвке, – произнёс он наконец. – Карета, в которой она ехала, упала с обрыва в бурный поток. Тело нашли лишь спустя несколько дней… – Он замолчал, и в этой тишине я услышала, как тикают старинные часы в конце коридора. – Но самое горькое в этой истории то, что картина, которую вы видите, была написана уже после её смерти.

– Как такое возможно? – я невольно шагнула ближе к полотну, всматриваясь в переливы света на шёлке платья.

– Прадед нынешнего хозяина, тот самый, кто должен был жениться на леди Ариане, был не только аристократом, но и талантливым художником‑любителем. Он делал наброски с неё при каждой встрече – то профиль в тени лип, то руку, покоящуюся на спинке скамейки, то взгляд, устремлённый вдаль… – Голос Дуайта дрогнул. – После трагедии он заперся в мастерской на месяцы. Из этих разрозненных зарисовок, из воспоминаний, он создал этот портрет. Каждый мазок – это невысказанное признание, каждый оттенок – слеза, которую он не позволил себе проронить.

Я замерла, внезапно осознав, почему картина так меня потрясла. Это было не просто изображение – это была исповедь, застывшая на холсте.

– Почему же она кажется мне такой знакомой? – прошептала я, сама не ожидая, что произнесу это вслух.

Дуайт посмотрел на меня с непонятным выражением – то ли сочувствия, то ли тревоги.

– Многие говорят, что в её чертах есть что‑то неуловимо близкое. Возможно, это магия искусства – оно пробуждает в нас то, что мы сами о себе не знаем. Или же… – он запнулся, – или же это эхо прошлого, которое находит отклик в наших сердцах.

Я снова взглянула на девушку. Теперь я видела то, чего не заметила сначала: едва уловимую тень тревоги в изгибе спины, напряжение в пальцах, сжимающих край платья. Она словно чувствовала надвигающуюся беду, но не могла её предотвратить.

«Как странно, – думала я, – я стою здесь, спустя столько лет, и чувствую её страх, её невысказанные слова, её оборванную жизнь. Почему именно сейчас, именно со мной это происходит? Неужели прошлое способно так властно вторгаться в настоящее?»

В голове роились вопросы. И самый тревожный: почему я так отчётливо представляю себе всё это, словно видела своими глазами?

– Говорят, – тихо продолжил Дуайт, – что по ночам её силуэт иногда появляется в этом коридоре. Не как призрак, нет… скорее как воспоминание, которое никак не может раствориться. Слуги стараются не ходить здесь после заката.

Я невольно огляделась. Тени в конце коридора вдруг показались мне слишком густыми, слишком… осмысленными.

– Но вы ведь не верите в эти суеверия? – попыталась я улыбнуться, но голос дрогнул.

– Я верю в силу человеческой памяти, мисс Кембэл. А память порой творит странные вещи. – Он снова посмотрел на картину. – Знаете, мистер Грэнхолм никогда не разрешает её перемещать. Говорит, что это единственное, что осталось от той истории. Единственное, что связывает нас с ней.

Я провела пальцем по раме, чувствуя под пальцами тончайшие бороздки резьбы.

«Она была живой, – думала я. – Дышала, смеялась, мечтала. А теперь – только это полотно, только воспоминания, только боль, застывшая в красках».

– Почему вы рассказали мне это? – спросила я наконец, поднимая взгляд на дворецкого.

– Потому что вы смотрели на неё так, как никто прежде. Словно пытались что‑то вспомнить. – Он сделал шаг назад, и в его глазах мелькнуло нечто неуловимое – то ли предостережение, то ли сожаление.

В глубине души шевельнулась тревожная мысль: Дуайт явно знал больше, чем сказал. И, возможно, то, что он утаил, было куда важнее рассказанной им истории.

«Кто ты? – безмолвно спрашивала я. – И почему я чувствую, что наша встреча не случайна?»

Ветер за окном шелестел листьями, будто пытаясь что‑то прошептать. Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце. Что‑то в этой истории – в этой картине, в этих стенах – отзывалось во мне с такой силой, что становилось страшно.

Последний раз взглянув на полотно, я отошла. Дуайт, видимо поняв, что я закончила любоваться, повёл меня дальше. Но я уже не смотрела по сторонам – все мои мысли были заняты рыжеволосой девушкой с картины. Её образ преследовал меня, словно тень, шепчущая что‑то на забытом языке.

Ещё около получаса мы осматривали поместье, слушали его историю, пока наконец не добрались до комнаты, где мне предстояло прожить ближайший месяц.

– А вот и ваша спальня, – Дуайт распахнул массивную резную дверь и жестом пригласил войти. – Прошу прощения, но на этом я вынужден вас покинуть. Если вам что‑то понадобится, смело обращайтесь ко мне или к Агате.

С этими словами он взглянул на карманные часы – явно безумно дорогие, с тонким узором на крышке – и вышел, оставив меня одну.

Я растерянно оглядела интерьер. Светлая, просторная спальня в кремовых тонах. Большие окна выходили на роскошный сад, где розы и пионы сплетались в причудливый узор. Всё выглядело настолько утончённым и изысканным, что я почувствовала себя не в своей тарелке – словно была здесь лишней, случайным гостем в этом мире благородных линий и безупречного вкуса.

В простых джинсах и толстовке я казалась себе чужестранкой в этом пространстве, во всём этом доме. Здесь всё говорило о традициях, о поколениях, бережно хранивших этот уголок, а я была лишь мимолётно появившейся фигурой, чьё присутствие нарушало вековую гармонию.

Я медленно подошла к окну, коснулась гладкой поверхности подоконника. За стеклом шелестели листья, а вдалеке виднелась беседка, утопающая в плюще. Где‑то пел соловей, и его трели смешивались с шорохом ветра.

«Что ждёт меня здесь?» – подумала я, чувствуя, как тревога снова подступает к горлу. Но вместе с ней было и что‑то ещё – робкое любопытство, желание разгадать тайны этого места, которое уже начало втягивать меня в свой загадочный водоворот.

– Ужин подать в столовой или желаете поесть в комнате? – голос Агаты звучал ровно, без малейших оттенков эмоций. Казалось, передо мной не живая женщина, а безупречно отлаженный механизм: движения точные, речь выверенная, взгляд холодный и отстранённый.

– Если можно, я бы хотела поужинать в спальне, – ответила я, невольно сжимая пальцами край кофты.

Агата коротко кивнула, даже не удостоив меня взглядом. Развернулась с механической грацией и вышла, оставив после себя едва уловимый шлейф лавандового парфюма – единственный признак человеческой природы.

Я медленно обвела взглядом комнату. Массивная кровать с резным балдахином из бордового бархата, расшитого золотыми нитями, занимала почти половину пространства. У её подножия сиротливо примостился мой чемодан – единственный осколок привычной жизни в этом чужом, пропитанном старинной роскошью мире.

Подойдя к кровати, я без сил опустилась на мягкий матрац. Пружины едва слышно скрипнули, принимая мой вес. Закрыла глаза, пытаясь упорядочить вихрь мыслей. Воспоминания о ночном кошмаре вспыхнули перед внутренним взором – по спине пробежала ледяная дрожь, а шея вновь отозвалась тупой пульсирующей болью.

Тишину разорвал тихий, почти робкий стук в дверь. Я резко села – голова тут же закружилась, перед глазами заплясали разноцветные искры. Стук повторился, на этот раз чуть настойчивее.

«Наверное, Дуайт вернулся. Может, что‑то забыл?» – подумала я, пытаясь унять внезапную волну тревоги. В то, что стучать может Агата, верилось слабо – её шаги всегда бесшумны, а решения окончательны.

– Войдите, – произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Дверь приоткрылась с тихим скрипом, и на пороге возникла миниатюрная девушка лет семнадцати. Её светлые волосы были заплетены в две аккуратные косички, перевязанные голубыми лентами. В глазах – смесь робости и искреннего любопытства.

– Добрый вечер, мисс Кембэл. Я Мэри, с этого дня буду вашей личной горничной, – она склонилась в почтительном поклоне, одновременно вкатывая в комнату столик с ужином. Только сейчас я разглядела её форменное платье: тёмно‑синяя юбка, белый передник и кружевной чепчик, аккуратно прикрывающий волосы.

Я попыталась улыбнуться как можно теплее:

– Привет, Мэри. Можешь звать меня Лина.

Девушка на мгновение замерла, словно не веря своим ушам. Затем робко улыбнулась в ответ и кивнула.

– Я могу вам чем‑то помочь сейчас? – её голос звучал тихо, но в нём чувствовалась искренняя готовность угодить.

Я задумалась. Взгляд невольно упал на чемодан у кровати. Просить незнакомку разбирать личные вещи казалось неправильным, но и справляться в одиночку не было сил.

– Знаешь, Мэри, – начала я осторожно, – тут есть место, где я могла бы порисовать? Я художница, и мне важно иметь пространство для работы.

Её глаза удивлённо расширились – видимо, такой вопрос она не ожидала. На лице промелькнуло замешательство, сменившееся решимостью.

– Я немедленно узнаю у дворецкого! – воскликнула она с энтузиазмом. – А пока… может, вам помочь с вещами? – она бросила взгляд на чемодан, и в её глазах читалась почти детская надежда: «Позвольте мне быть полезной».