Алиса Перова – Танец на крыльях (страница 100)

Что я хочу получить от него, если не в состоянии укротить собственных демонов? Феликс прав, и я понимаю, почему. Хотела бы я, вместо восторга и желания, видеть в глазах этого мальчишки жалость и сочувствие? Или презрение…

*****

Этой ночью я не могу уснуть. В моей голове гудит целый рой противоречивых мыслей. Отфильтровывая жалость к себе, тягу к Феликсу, тоску по Бланке, я продираюсь к сути… А нужно было лишь определиться, что для меня важнее… Я могу оставаться смелой, дерзкой и прекрасной, дразня и сводя с ума мальчишку, который уверен, что я особенная и, вероятно, предназначена тоже для кого- то особенного…

 Или могу показать ему, что я тоже человек, способный ошибаться, бояться и страдать. Рассказать, как растоптанный цветок поднимает голову и тянется к солнцу. Возможно, поняв, что он не один, Феликсу будет легче справиться… Ведь можно предположить, что нас таких, с искалеченными душами, может быть много, но мы тщательно маскируемся для общества, продолжая каждый день, каждую минуту отравлять себя изнутри.

Эту мысль я додумываю уже стоя у спальни Феликса. Дверь распахнулась прежде, чем я занесла руку, чтобы постучать.

— Мне тоже не спалось, — виновато улыбается Феликс.

— Знаешь, Бланка сказала мне одну важную вещь… иногда нужно совсем немного времени, чтобы понять, что человек твой.

— Похоже на нее, — Фели посторонился, пропуская меня в спальню.

— Я хочу объяснить, о чем был мой танец… Но сначала ты должен знать, что Бланка… она рассказала, как ты появился в этом доме и как жил здесь до этого времени.

Выражение лица Феликса не изменилось, но в глазах блеснул недобрый огонек.

— Я не стану ни о чем тебя спрашивать, — поспешила его успокоить,

— я рассказать хочу…

Я медленно опустилась на ковер и сложила ноги по-турецки. Спасибо, моя утепленная пижама "Прощай, молодость" мне позволяет это сделать. Фели же уселся напротив, только почти через полкомнаты от меня. Наверняка решил, что я пришла пытать…

— На самом деле я не француженка… Я родилась в России, и прожила там тринадцать лет. Наверное, мое детство было счастливее, чем твое… И хоть я никогда не знала своего отца… — я заметила, как брови Феликса удивленно ползут вверх, но продолжила: — У меня была самая любящая и чудесная мама. Мы жили очень… небогато, но я была абсолютно счастлива. Ну… так я себя ощущала. Мое детство закончилось, когда мне было двенадцать…

Я рассказывала впервые обо всем, что со мной произошло в тот год, и переживала заново свое неприглядное прошлое. Иногда я смеялась, вспоминая Дашку, а слезы подступили, лишь когда я вспоминала о маме и о том, как покидала страну.

Феликс сидел уже рядом со мной, а я все продолжала говорить. Я рассказала, что долго жила и училась в Китае. Но не стала упоминать Хенга и его испытания на жизнеспособность. Рассказала о первой любви и разочаровании. Рассказала об Эрике и Натали, об Андре, о Гарварде… И напомнила Фели о нашей первой встрече.

О Реми я тоже ничего не сказала. Просто почувствовала, что еще не время…

— Знаешь, Фели, я ведь долгое время обвиняла во всем себя. Мне казалось, что каждую трагедию я могла бы предотвратить, поступи я иначе в тот момент. Где-то не сдержалась, где-то промедлила… — я ощутила, как ласковая ладонь гладит меня по голове.

Ну, вот — теперь он меня жалеет… А чего я ожидала — что услышав мою исповедь он воспламенится от страсти? Дура!

— …А потом я поняла удивительную вещь — жизнь не заканчивается. Она порой играет с нами жестоко, но за наши испытания она дает награды, надо только уметь разглядеть и понять… а иногда и поймать. Ты, возможно, мне не поверишь, но увидеть прекрасное можно даже на пепелище. У меня получилось…

 Я просыпаюсь на полу. Длинный ворс ковра щекочет мне ноздри, а затылок обжигает чье-то горячее дыхание. Хм, чье-то! Вряд ли это Хулио или Химера.

Все тело затекло — ковер хоть и мягкий, а все ж не матрас, но и, слава богу, не те нары, на которых приходилось спать в Фениксе. Я опускаю глаза — тело заботливо укрыто одеялом, а поверх одеяла меня очень целомудренно обнимает рука… Феликса. В этом доме больше ни у кого из мужчин нет таких красивых рук. Рука прижимается чуть крепче, и я улыбаюсь.

Ну, а что мне — обрыдаться теперь? Сама ведь сюда притащилась, чтобы строить из себя позитивную великомученицу. Значит, буду грести дальше погрызенными веслами.

— Проснулась? Ты вообще в курсе, что мы учебу проспали?

— Сильно проспали? — уточняю скорее для того, чтобы по голосу разобраться в настроении Феликса. Чхать мне на этот универ.

— Ну-у, если мы поторопимся, то, возможно, к концу занятий успеем,

— весело отвечает Фели и резко переворачивает меня на спину. Вид у него взъерошенный и очень довольный. — С чего я вообще мог решить, что ты молчаливая? Ты болтала до самого утра!

— Это меня прорвало, — ворчу я.

— Если следовать твоей философии, то когда нас выгонят из университета, следом непременно упадет награда.

— Ты меня слушал задницей, но… доля истины в этом есть. Если меня выгонят, то я вернусь в Париж и никогда больше не увижу Химеру. Чем не награда?

— Через две недели Рождество, — нахмурился Фели. — Ты уверена, что тебе нужно в этот твой Париж?

Да не то слово! И, глядя на озадаченного Феликса, решение приходит мгновенно. И почему я раньше об этом не подумала?

— Прости, Фели, но да — я уверена. А ты уверен, что тебе следует оставаться здесь?

— A-а… Ты мне предлагаешь… — он недоверчиво улыбается, не решаясь предположить вслух.

— Ничего я не предлагаю! Я настаиваю и не принимаю отказа! В Париж мы летим вместе!

 Вот только надо позаботиться о достойном празднике для Химеры.

30.10 Барселона

Время до каникул пролетело очень быстро. Наши рождественские планы Диего воспринял с энтузиазмом и, кажется, даже с облегчением. Зато парижские каникулы совсем не одобряла Химера. Правда, об этом она не высказывалась при мне, но зато шипела в уши своему мужу, когда мои уши случайно оказались в непосредственной близости. Вот, спрашивается, ей-то какая разница? Она радоваться должна!

С Фели мы по-прежнему не расставались и даже еще пару ночей провели вместе, словно испытывая друг друга на прочность. Спали, как два замученных жизнью пенсионера, у которых давно ничего не работает. Вот только у меня все работало бесперебойно! И черт меня дернул снова остаться этой ночью у Феликса.

Во сне он случайно положил руку мне на грудь… Как знал, что это мое самое чувствительное место. Почему не на задницу? Вот там чем хочешь трись — я могу даже газету читать. А вот сейчас мне совсем не до прессы!

Я осторожно погладила его пальцы, поощряя к активным действиям, и Малыш меня послушался. Он несильно сжал мою грудь и сквозь ткань пижамы погладил затвердевший сосок, а следом раздался едва слышный стон, который сорвал мои тормоза, став для меня призывом к действию.

Я опустила бретельки маечки, чтобы его рука беспрепятственно касалась обнаженной кожи… Вот, собственно, на этом весь интим и растворился. Нет — он лопнул! Взорвался!.. Одновременно с пробуждением Феликса. Он отскочил от меня так резво, словно под его ладонью была жаба пупырчатая, а не девичья упругая грудь. Чуть с кровати, придурок, не свалился.

— Прости, пожалуйста, Диан, это нечаянно, я не хотел… — он даже головой замотал себе в помощь, чтобы я лучше усвоила, насколько он не хотел.

Отлично! Ну, спасибо — успокоил!

— Не хотел?! — ехидно спрашиваю я, указывая пальцем на улику, говорившую об обратном.

Феликс опустил взгляд на свою выпирающую сквозь трусы улику и пожал плечами.

— Обычная мужская физиология, если тебе вдруг неизвестно.

Теперь я почувствовала себя совершенно дремучей дурой, которая спросонья перепутала большую и чистую любовь с банальной утренней эрекцией.

Мне вдруг захотелось, чтобы под тяжестью моего конфуза разверзся пол, и я бы рухнула до первого этажа, лишь бы не смотреть в глаза этому мальчишке. И хорошо бы на голову Химере, чтоб уж разом решить все проблемы.

— Диана, прости, я совсем не то говорю, — Феликс поморщился и вцепился пятерней себе в волосы. — Ты, наверное, самая красивая девушка на свете, но… Нет-точно самая красивая!

— Но?.. — со смесью ярости и смущения напомнила я, прикрывая одеялом себя красивую.

— Я… со мной… Фу-ух, вот я идиот! Короче, меня не заводит женское тело.

— Да ладно? — я со скепсисом осмотрела его утренний стояк.

Бланка, твою мать, что за придурка ты мне всучила? Да он не от рук, а от головы напрочь отбился! А сама, небось, ржешь теперь надо мной?!

Не знаю, что за черт в меня вселился… Или это упомянутый мной ангелочек…

— Ну, раз не заводит, тогда мне и стесняться нечего, — я сдернула с себя одеяло, вскочила с кровати и одним движением сбросила маечку.

Глядя на меня, Феликс судорожно вздохнул, нервно сглотнул и опустил глаза в пол. Зато его член вытянулся, как пожарный шланг, и рванул вверх, норовя выпрыгнуть из трусов, чтобы рассмотреть меня получше.

— Вы бы с ним хоть договорились! — зло усмехнулась я и, глядя как Феликс быстро надевает шорты в попытке прикрыть предателя, добавила: — Хотя можешь не пояснять, я помню — утро в самом разгаре… а он, вероятно, тянется к солнцу, как и все живое.

Оставаться здесь я не могла больше ни минуты. Меня просто разрывало от нахлынувших противоречивых эмоций — во мне бесились и боролись ярость, сочувствие и стыд. Хотелось сильно врезать Феликсу и… прижаться к нему хотелось. И чтобы не сотворить ни одну из этих глупостей, я почти бегом покинула спальню. А выбегая, едва не сшибла с ног горничную, не успевшую отскочить от двери.