Алиса Перова – Неистовые. Из огня да в полымя (страница 92)
— Точно — было такое, — теперь его голос звучит веселее. — И чем же я… Эй, надеюсь, ты там преждевременно не стала мамой? Хотя Макс сто пудов сообщил бы такую новость.
— Нет, рано ещё. А ты узнавал обо мне? — прикусить бы себе язык, но уже поздно.
— А как же!
— Потому что ты за всех в ответе?
— Ну прям уж за всех. Только вот за таких дурёх и потеряшек, как ты. Так как, расскажешь, что случилось?
— Ничего не случилось, я просто хотела… — делаю глубокий вдох, — отпусти меня, Гена.
— Эм-м… не понял.
Зато я прекрасно представляю, насколько мелодраматично это звучит, а вернее, по-идиотски. Это очень трудно, нервно и, наверное, смешно… а ещё так непривычно. И всё же я рискую до конца озвучить свою навязчивую мысль:
— Я хочу сказать… прости меня, Ген. За всё прости! Мне это очень нужно, чтобы я сама себя простила.
— Да ты что, Сонь! — Генка аж испугался. — Ты как себя чувствуешь?
Как дура.
— Я стану хорошо себя чувствовать, когда буду знать, что тебе уже совсем не больно. Подожди, не перебивай меня, я очень волнуюсь, и пусть это уже давно неактуально, но мне надо это сказать. Я хочу, чтобы ты понял меня правильно… я болела Артёмом… а ты смог его вытеснить, и я думала, что насовсем, а оказалось… Ты понимаешь, о чём я? Я никогда бы не предала тебя, потому что таких, как ты, не бывает больше. Мне просто не повезло встретить его раньше, чем тебя. А тебе не повезло со мной. И теперь мне очень сложно начать новое, не отпустив ту ситуацию. Ну вот… получается, я к тебе за отпущением грехов.
Я усмехаюсь, всхлипываю и наверняка кажусь ему чокнутой, но, может, это и к лучшему? — на дураков ведь грех обижаться.
Генка молчит очень долго — наверное, удивляется, как мог связаться с такой тупой и замороченной курицей. И всё же находит слова:
— Я-а, конечно, не священник, но и ты, Сонечка, не такая уж отъявленная грешница, какой себя возомнила. Но я тебя понял. И спасибо, что рассказала, теперь моя самооценка снова на высоте, — он усмехается, но тут же меняет тон на серьёзный: — Сонька, я клянусь тебе, что у меня всё отлично, и я ни разу не помянул тебя нехорошим словом. Но если хочешь, чтобы я был абсолютно счастлив, то хорош дурковать и дай уже шанс своему Артемону, иначе ваш киндер-сюрприз вырастет и всем нам замстит. Вам — за кретинизм, а мне — за невмешательство.
— Договорились, — я улыбаюсь, потому что не сомневаюсь в его искренности и потому что сейчас мне легко. — И ещё, Ген, пожалуйста, не плати больше за дом. Даже если я в нём останусь, то легко смогу оплачивать аренду.
— Как скажешь, — не стал он выпендриваться.
— И, Ген, я больше не стану тебе звонить. Но я знаю, что через неделю твой день рождения, и хочу, чтобы ты знал, что я помню об этом и желаю тебе… всего, что захочешь, Генка.
Я сбрасываю вызов прежде, чем он ответит, чтобы избавить нас обоих от неловкости.
Ну вот, Сонька… исповедалась. Уши огнём пылают.
Я прислушиваюсь и вдруг понимаю, что уже давно не слышу голоса Артёма. Неужели уехал?
Срываюсь с места и мчусь через гостиную к окну, что выходит на улицу. А нет — машина стоит. И моё сердце бУхает, как молот. Я ищу глазами свою сумочку, подбегаю к ней, выхватываю косметичку… и замираю перед зеркалом.
Вот такой, без боевой раскраски и провокационных нарядов, Артём меня ещё не видел.
Пожалуй, сейчас самое время ему узнать, насколько я могу быть разной.
Глава 80 Стефания
С самого начала Генкиного разговора с Арбузихой я почти не дышу. Наверное, мне следовало проявить деликатность и прогуляться к фонтану, позволив моему мужчине пообщаться с бывшей подружкой без свидетелей. Но меня будто приклеило к этой скамейке.
Ох, зря я поспешила соскочить с Генкиных коленей. А теперь с волнением слежу за его мимикой, вслушиваюсь в интонации голоса и с ума схожу, пытаясь разобрать слова по ту сторону связи. А эта Сонька, как назло, еле мяукает, как будто знает, что я тут рядышком уши развесила.
И если сперва Генка говорил сдержанно и непонятно, не забывая поглаживать мою руку, то сейчас вдруг изменился в лице и резко перестал меня гладить.
— Эм-м… не понял, — пробормотал он, и вдруг как гаркнет в трубку: — Да ты что, Сонь! Ты как себя чувствуешь?
Ну всё, кабздец — рожает, наверное. А все акушеры, конечно, заняты и, кроме моего Генки, помочь Арбузихе некому. То-то у него физиономия резко поглупела — рот то откроется, то закроется, а звуков никаких. И меня для него больше тоже не существует — он весь там, в арбузах. А теперь вон даже за грудь ухватился… да что ж такое?! Неужели это коза решила признаться, что ребёнок от Генки? У меня ж сейчас голова взорвётся от перенапряжения всех рецепторов.
А Генка по-прежнему молчит и внимает.
«Ты что, все слова забыл?» — хочется мне заорать и двинуть ему по затылку. Но он вдруг сам отмирает и даже улыбается.
— Я-а, конечно, не священник, но и ты, Сонечка, не такая уж отъявленная грешница, какой себя возомнила.
— И спасибо, что рассказала, теперь моя самооценка снова на высоте, — довольно говорит Генка, а я невольно опускаю взгляд на его «самооценку» и закусываю предательски подрагивающие губы.
— Сонька, я клянусь тебе, что у меня всё отлично, — выдаёт он со всем пылом, — и я ни разу не помянул тебя нехорошим словом.
— Но если хочешь, чтобы я был абсолютно счастлив, то хорош дурковать и дай уже шанс своему Артемону, иначе ваш киндер-сюрприз вырастет и всем нам замстит. Вам — за кретинизм, а мне — за невмешательство.
Мои уши бодро встрепенулись, и от сердца немного отлегло. Но Генкина блаженная улыбка меня по-прежнему бесит.
— Как скажешь, — говорит он в трубку, снова слушает и теперь улыбается ещё шире. Вот козёл!
И вдруг отстраняет телефон от уха и с удивлением таращится на экран. Сорвалось, что ли? Ну если он сейчас додумается ей перезвонить, то я… пф-ф!.. да я его…
Но нет, не звонит — сидит лыбится… придурок! И по-прежнему не со мной. Арбузы, небось, вспоминает. Был бы он сейчас полностью здоров, уже искал бы меня по всей Германии.
— Малышка, ты чего такая серьёзная? — он обнимает меня за талию и притягивает к себе. Опомнился! — Ну ты что, обиделась?
— А есть на что?
А он вдруг начинает ржать, как разыгравшийся жеребец. Наверняка в этом культурном городе так ещё никто не грохотал.
— Стефания, ты бы сейчас себя слышала! Да твоя Александрия от зависти поперхнулась бы собственным ядом. Может, это она у тебя ехидству обучалась?
Мне и самой смешно, но припудривать мою бдительность я не позволю.
— Да ты бы лучше сам себя п-послушал: «Как ты себя чувствуешь, Сонечка? Г-где у тебя болит? Я всем говорю, какая ты х-хорошая…»
— Ну ты и сказочница! — продолжает веселиться Генка и одним рывком снова затягивает меня к себе на колени. — Да к тому же ещё и ревнивая.
Отрицать глупо, потому я этого и не делаю. И спрашиваю почти беспристрастно:
— Зачем она з-звонила?
Генка пожимает плечами и задумывается. Неужели такой сложный вопрос?
Но Генка обнимает меня крепче и говорит о другом:
— Стефания, ты никогда не должна меня ревновать. Поняла? Потому что у тебя нет и не будет повода, — он говорит это очень серьёзно, и я почему-то верю.
Вернее, очень хочу верить. Но что делать с той червоточинкой, что засела внутри и шепчет Сашкиным голосом: «Стешка, не будь такой наивной дурой, твой Геныч — брехливый и блудливый кобель».
Киваю под Генкиным взглядом и всё равно спрашиваю:
— Но ты ведь любил Арбузиху?
— Кого-о?
— Ой, да Соньку свою! — и пока Генку не унесло в тему арбузов, выдаю ещё более опасный вопрос: — И если бы она тебе не изменила, мы бы с-сейчас не были вместе?
Генка аж очки снял. Правда, тут же сощурившись, напялил их обратно и уставился на меня сквозь затемнённые стёкла.
— Ух, ну надо же, какая осведомленность, — удивился он, но, к счастью, не стал выяснять, откуда мне известны подробности. — Ангел мой, ну ты же у меня умничка… — а прозвучало как «полная дура». — Зачем углубляться в теорию вероятности? Просто знай — у нас с тобой всё так, как и должно быть.
Но, глядя на нахохлившуюся меня, он усмехнулся.
— Ладно, если это тебя успокоит, скажу: против тебя у меня с самого начала не было никаких шансов. Поэтому теперь я даже благодарен Сонечке за то, что она избавила меня от... ну ты и сама всё понимаешь.
— А п-почему ты ей этого не сказал?